И тут в моем горле словно появляется тонкий просвет. Я со всхлипом тяну в себя воздух, и холодное покалывание наполняет мои легкие. Взмах, еще взмах… Я делаю вдох и выдох, я плыву к берегу. Что ж, озеро не приняло меня, может быть, это даже к лучшему.
Я кашляю и фыркаю водой, какое-то дурацкое счастье заставляет меня сейчас улыбаться, и я ничуть не сопротивляюсь этому чувству. Взмах, еще взмах, до берега остается, самое большее, тридцать метров, я вижу, как горят на солнце мои часы, брошенные поверх одежды.
Наверное, теперь мне многое придется изменить в своей жизни, когда я приплыву назад к своим часам. С чего я взял, что мне все время все будет сходить с рук? С чего я взял, что можно жить и не чувствовать никакой ответственности? Чего я хотел? Я хотел лучшей доли. Да, пожалуй, именно так. И жизнь свою я еще не доделал.
Я выбираюсь на берег на четвереньках, увязая локтями в песке. Чайки с высоты наблюдают за моей униженной позой. Я стою так некоторое время и хрипло дышу. Потом поднимаюсь на ноги и оглядываюсь на безупречную линию горизонта, где небо соединяется с водой. И куда я собирался уплыть, где я наделся найти ту самую легкость?
Я думаю об этом и чувствую, что что-то со мной не так. Как будто мне и не нужна на самом деле легкость, как будто на самом деле она никогда не была мне нужна. Как если бы я все время хотел прилечь на диван и, приняв наконец горизонтальное положение, вдруг обнаружил, что совсем не хочу лежать. Где-то я позволил себе расслабиться, где-то я позволил себе опустить плечи, и теперь все выходит так, как выходит. Наша жизнь – сумма наших ошибок и недоразумений, нашего бездействия и предательства. Я многое спускал себе рук, я просто смотрел на свои проделки сквозь пальцы. И теперь попал на этот диванчик. Ужасное место, гибельное.
Неожиданный кашель душит меня, я открываю рот, и на песок проливается немного прозрачной рвоты. Она уходит в песок, оставляя влажное пятно. Я глупо смотрю на него и стараюсь дышать только через нос. Начиная с определенного возраста жизнь человека – непрерывное наблюдение за своим телом и непрерывная забота о нем. По правде говоря, и я уже скоро буду совсем близок к этому возрасту. Пора бы мне позаботиться о себе, раз никто другой не хочет этим заняться.
Но, с другой стороны, с чего бы это кому-то заботиться обо мне, раз я сам ни разу ни о ком не подумал? Что это за пустота внутри меня и чем ее заполнить? Откуда взялась эта пустота, когда я ее почувствовал первый раз? В сауне? Или после – около интерната для глухонемых? Или тогда, когда Лена повесила трубку и не стала слушать стихи? Или когда она сказала мне, что ждет ребенка?
Я медленно одеваюсь, дрожащими пальцами застегивая ширинку и пуговицы на манжетах рубашки. Я не вижу себя со стороны, но и так знаю, что отвратительно выгляжу. На мне джинсы из ткани hemp за 250 долларов и льняная рубашка от Emilio Guido. Бежевую куртку Emilio Guido я просто беру в руки. Джинсы в мокром песке, к рубашке прилипли водоросли, куртка выпачкана в дерьме чаек. Я надел все это на мокрое тело и теперь одежда жмется ко мне, словно я обернут в мокрые простыни. Туфли Ecco я оставил где-то по дороге, если я пойду обратно, они наверняка ждут меня, став ненадолго приютом для случайных кузнечиков и суетливых муравьев.
Солнце поднялось высоко, и тени почти исчезли. На склонах холмов – редкие деревья с воздетыми руками пророков. Вот и я все вопрошаю без конца, задаю вопросы и не спешу на них отвечать. С чего я взял, что мне все время это будет сходить с рук?
Я вновь, как когда-то, пытаюсь припомнить свои добрые поступки. Хоть какой-нибудь поступок. Ну хоть один. Нет, пожалуй, нет. Я только жалуюсь без конца да взываю к состраданию. Может быть, у меня даже нет к этому причин. Или есть, хотя бы одна – Лена? Ведь это причина, я столько плакал, столько страдал, стольким людям поведал о своем безутешном горе. Люблю ли я ее? Любил ли? Да и что я хотел вернуть, в конце концов, на что надеялся – привычка ли к комфорту заставляла меня проливать слезы, и может ли хороший человек творить дурные дела?
Я шагаю по волнующейся траве, босой и унылый. Туфли вскоре находятся, как я и ожидал, сначала одна, а потом другая. Я вытряхиваю мелкий мусор и насекомых и надеваю их прямо на голые ступни. Теперь можно идти быстрее, и я тороплюсь к шоссе.
Все что я делал до сих пор, я делал для самого себя, и мир не стал лучше от того, что я пришел в него, и никому не стало лучше от того, что они меня встретили. Я таскаю за собой свои несчастья и свою тоску, как улитка уютный домик. Но даже этот домик – место для одного. Даже мне в нем тесно. Так почему же мне кажется все время, что где-то внутри притаилась пустота и сосет из меня все силы?