Я вспоминаю, как уже после ухода Лены однажды от отчаяния надел на себя ее трусы. Обычные белые хлопчатобумажные трусы. Они были мне немного малы, но больше никакого неудобства я не почувствовал. По старой привычке я почувствовал только грусть. Ее не стало меньше. Даже вступив в интимную связь с бельем бывшей жены. Может быть, настало, наконец, время почувствовать что-то иное? Нельзя же все время вот так ходить по свету с пустотой под сердцем?
Вот и шоссе. Дрожащий мираж блестит и колышется горячем асфальте. Машин немного, дачники уже поливают сухую землю, никто не хочет отправляться в дорогу в такую жару. Я выгляжу по-прежнему неважно, хоть солнце и высушило мою одежду. Лишь до полудня мне удается выглядеть так, словно мне восемнадцать, а после – никогда. Я срываю с ног прилипший репейник, смахиваю озерную траву с плеча, пытаюсь растереть пятно от птичьего дерьма.
И тут я вспоминаю, что у меня нет денег, что я отдал все таксисту, который привез меня сюда. Я опускаю руку. Красный, словно пожарный, автомобиль проносится мимо меня, обдав придорожной пылью и горячим воздухом. Я решаю, что дойду до города пешком. Расстояния, конечно, решают очень многое, но время – решает почти все. И возраст тоже.
Я засовываю руки в карманы и плетусь по обочине. Пожалуй, я стерплю на время отсутствие комфорта. Да, и вот еще что – комфорт или любовь я пытался вернуть все это время? И что я сделал для этого, почему мои поступки не вспоминаются мне?
Я думаю об этом. Я думаю о стрижах, носящихся в вечерней духоте, о рыбах, умерших в дорогих аквариумах, о женщине, оглянувшейся на свой каблук. Думаю о глянцевых журналах, о туфлях Ecco и запахе Salvatore Ferragano, о женской контрацепции и прошлогодних календарях. Я думаю о желтых такси и сотовых телефонах в режиме вибрации, о камнях в степи и горячем асфальте под ногами, о книгах Франсуазы Саган и романах Джона Апдайка, о бриллиантах на женских руках, о персидском ковре на полу. Думаю о забытых вещах, которые движутся, когда нас нет рядом, о том, как пахнут девочки-подростки в компьютерных клубах. О жарких южных ночах, о том, что в городе по утрам пахнет морем, о синем платье и золотом браслете на щиколотке. Думаю о сандалиях за двести долларов и запахе смородины, о свете Юпитера на ночном небе и детях, жестикулирующих в отсутствие слов. Я думаю о сказках Шахерезады, о запахе ладана, о сухой и пыльной траве, о желтом и салатном, о розовом и оранжевом, о зеленом и голубом. Я думаю о Лене. Я думаю о том, что никогда ее не любил.
Глава 32
Это не хэппи-энд, и не думайте. Я не заслуживаю хэппи-энда, такой конец меня просто доконает. Все пойдет прахом, и я так ничего и не пойму.
Я добираюсь до города, когда уже солнце повисает над горизонтом. Все это время я шел по обочине, и меня обогнали, наверное, не меньше сотни-другой автомобилей. Никто не притормозил около моей странной фигуры, а я не очень-то этого и хотел. И без конца пиликал мой мобильный – звонили разные люди. Алла и Вадик, Кристина и Гвоздь, секретарша из офиса и, кажется, отец. Не позвонила только моя бывшая жена. Так продолжалось, пока я не выключил телефон. Я думаю, что он наверняка звонил даже тогда, когда я был в озере.
Чего же все хотят от меня? Какие надежды на меня возлагают? Когда тебя любят, сам к себе начинаешь относиться лучше. Стоит кому-нибудь влюбиться, ну хоть кому-нибудь, и ты – спасен. Хотя бы на время. Мне нужно заслужить чью-то любовь, чтобы снова стать человеком.
Ну что ж, я готов исправиться. Пожалуй, именно за этим я и возвращаюсь.
Город встречает меня привычной духотой. Небо, как линялая простынь, как старая газета, как помутневшее от времени плохое стекло. У обочин и на пустырях готовится зацвести амброзия. Никчемный сорняк, худая трава всегда хорошо растет, чего уж тут поделаешь. Я петляю по знакомым улицам, и ноги мои болят и просят покоя.
Я останавливаюсь и тут же падаю от удара. Что-то дважды тяжело прокатывается по моей распластанной руке, а потом с грохотом валится впереди меня. Я поднимаю голову и вижу мальчика-велосипедиста, запутавшегося худыми ногами в педалях и алюминиевой раме. Он неуклюже выбирается из-под велосипеда и внимательно смотрит на меня. Он не плачет, и я держусь. Мы смотрим друг на друга. Между нами пятнадцать лет. Или восемнадцать. Или все двадцать, совсем еще маленький мальчонка для такого велосипеда.
– Смотреть же надо, – укоризненно говорю я. – Убьешь на хрен.
Мальчик ничего не отвечает, из разбитой губы у него течет кровь. Катастрофа нашего столкновения напугала его? Где-то я его видел. Но в тот раз он все-таки плакал.
– Ты не ушибся? – невпопад говорю я. Как же разговаривать с детьми, и когда я успел забыть, как это делается?