Мальчишка по-прежнему молчит. Он вытирает губу, и кровавая полоса тянется вниз, к острому подбородку. Я поднимаюсь и подхожу к нему. Помогаю встать, поднимаю велосипед. И вдруг невольно провожу рукой по его волосам. Сам не знаю, зачем. Что-то дрожит у меня внутри. И сам я дрожу от страха, от волнения… от счастья.
– Извини меня, – говорю я, – извини меня… друг.
Мальчик смущенно кивает. Он как-то странно на меня смотрит, не в глаза, а немного ниже, будто стремится заглянуть мне прямо в рот. У него костлявые коленки, и весь он какой-то нескладный и жалкий с этой кровоточащей губой.
Он поднимает руку и делает какой-то знак. Я понимаю, что с ним все хорошо. Я растерянно оглядываюсь вокруг. Что мне еще для него сделать, о чем спросить?
– Хочешь, я тебя провожу? – тихо говорю я. – Ты здесь рядом живешь, да?
Он вдруг улыбается и кивает мне. Так, что мне еще раз хочется коснуться его головы, пыльных волос, тонкой и бледной кожи. Мальчик снова кивает и показывает куда-то рукой. Куда-то, где кончается улица и, наверное, начинается что-то другое. Потом он складывает обе руки так, что получается домик и показывает это медленно, так, чтобы я понял.
И тут я понимаю, почему он так делает. И вспоминаю, где видел его прежде. Мальчик просто глухонемой. Тот самый мальчик, которого я толкнул тогда у интерната, а потом растоптал его несчастные каракули на асфальте. Вот и сейчас он читает у меня по губам, а я пытаюсь понять его худые руки.
Он садится на велосипед и, виляя по тротуару, не спеша, отправляется в путь. А я иду следом.
Я сворачиваю в последний раз. Я иду к знакомой мне скамейке напротив интерната для глухонемых.
Низкое красное солнце повисает над городом. И тени вдруг странно меняются. И оттого кажется, что все вокруг тянется вверх, словно стремится стать чем-то другим, нежели сейчас.
Глава 33
Все истории в каком-то смысле начинаются с молчания. Моя же история молчанием заканчивается. Около интерната стоит, наверное, дюжина таких же ребятишек. Южное солнце отдыхает на их лицах. Я иду к ним. Я где-то читал, что одни лучше обращаются с детьми, другие с вещами. Персонификация вещей – такая же большая ошибка, как и овеществление людей. Да, совершена какая-то ошибка. Но не сейчас, не сейчас, я постараюсь еще раз, хорошо?
Дети обступают меня и смотрят на мои губы. Я облизываюсь и сглатываю. Они такие маленькие, они такие беспомощные и зависимые. Они похожи на меня, только не говорят и не слышат. А вообще, зависимости – не так уж и плохо. Когда их много, когда они тянут тебя в разные стороны, и в итоге ты довольно прочно стоишь на ногах. Одна же фатальная страсть может и погубить. Но не меня, не меня, я постараюсь еще раз.
– Все, все… – тихо говорю я им, – все, все, все. Я останусь с вами, можно?
Я сажусь прямо на землю. Мои джинсы из ткани hemp – серые, как сама пыль. Дети склоняются надо мной, их головы и плечи заслоняют низкое вечернее солнце. Теперь моя юность прошла, и я готов к расставанию с ней.
Чувство заботы, вот чего мне не хватало. Мне ведь по большому счету никто не был нужен все это время, это меня и подкосило. Даже Лена. Даже она. Я лелеял свою ревность, и не более того. Она ошибалась, когда говорила, что я не развил в себе чувство потери. Почти ошибалась, все немного не так. Мне просто нечего было терять, ничего не жаль, и никого. Теперь я буду искать себе новых сокровищ на земле и на небе.
Я ищу взглядом того самого мальчика, что сбил меня на велосипеде. Я озираюсь вокруг – детские ноги и руки, худые голени и острые колени. Они смотрят на меня как на чокнутого. Сколько мне? Двадцать с небольшим? Тридцать без малого? Вот он я, с трехдневной грязью щетины на впалых щеках, с глазами, красными от счастья и усталости, с хроническим грибком на левой стопе и гнилыми миндалинами. Что я тревожился о своей юности, если для них я почти старик?
Еще не поздно все исправить, не поздно, если я останусь с ними. Может быть, им нужен сторож? Или человек, который будет стирать засранные колготки? Или грузчик? Или дежурный на время тихого часа? Да мало ли, на что я еще сгожусь.
Они смотрят на меня, и я прячу глаза. Я прикладываю руку к сердцу и хочу, чтобы они видели этот жест. И волшебство момента вдруг происходит. Мой мальчик, тот, что позвал меня за собой, подходит ко мне и протягивает мне фиолетовый мелок, точно приглашая порисовать здесь с ними что-нибудь, не похожее на их настоящую жизнь.
Я смотрю на его руку – тонкая кожа совсем сухая от крошащегося мела. Вокруг рта – какая-то мелкая розовая сыпь. Длинная царапина протянулась по щеке. Он смотрит на меня снизу вверх, задрав подбородок, немного выпятив нижнюю губу. И я протягиваю ему свою руку, маленькую и худую, с заусеницами на тонких пальцах. Мой рост – метр тридцать, мой вес – килограммов двадцать с небольшим. Мой возраст – семь лет… или восемь. У меня маленькое и сильное сердце, молодая и соленая кровь. У меня впереди вся жизнь, лучшая ее часть, я уверен.