— По-олк, правое плечо, вперёд! — донеслось от головы колонны. — Строй в четыре шеренги, повзводно! Командирам эскадронов выставить подразделения!
Полки четвёртого кавалерийского корпуса генерала Сиверса занимали свои места на огромном приднепровском поле у Смоленска. Офицеры суетились, стараясь расставить своих людей как можно ровнее. В первую (лицевую) шеренгу, как водится, выставлялись самые представительные, видные кавалеристы, у некоторых из них на мундирах поблёскивали медали, были даже и с Георгиевскими солдатскими крестами. Таким был особый почёт. Глаз начальственный, строгий, цепляясь за них, должен был скользить дальше, а с ним уходила бы и гроза.
— Еланкин, погон поправь! — выехав из строя, рявкнул Тимофей. — Правый, правый, не видишь сам, что ли?! Иван Ильич, крест терани суконкой, чего-то блестит плохо! Данилов, ну ты вот куда сдвинулся?! На аршин к Казакову сместись!
— Чего его шоркать-то? — ворчал тихонько под нос Чанов, но протёр Егория и спрятал тряпицу. — Гришка, тебе на один аршин сказали сдвинуться, куда ты второй попёр! — рявкнул он на Казакова.
— Едут! Едут! — полетело по шеренгам.
Справа, там, где стояли ахтырские гусары, показалась большая генеральская свита.
Суетившиеся перед подразделениями офицеры поспешили занять своё место в строю.
На смотр кавалерийского корпуса пожелали явиться оба командующих армиями, у каждого были свои адъютанты и штабные офицеры, поэтому свита за их спиной была преогромной.
— Ура! Ура! Ура-а! — донеслось от ахтырцев, и начальство поехало по линии выстроенной на поле кавалерии дальше.
— По-олк, сми-ирно! — донеслась команда барона Штакельберга. — Ваше высокопревосходительство, Киевский драгунский полк построен! В строю пятьсот тридцать два человека.
— Большие потери, подполковник? — поинтересовался высокий, с огромным султаном перьев на шляпе и густыми рыжими бакенбардами на щеках генерал.
— Выбыло тридцать семь нижних чинов и два обер-офицера, ваше высокопревосходительство! — рявкнул Штакельберг. — Убито из них семнадцать, остальные выбыли по ранению!
— Хорошо дрались, Пётр Иванович вас хвалил. — Генерал кивнул на восседавшего рядом в седле Багратиона. — И под Миром, и под Салтановкой отличились, молодцы! — И, окинув взглядом стройные шеренги, отъехал на самую середину строя. — Здравствуйте, драгуны! — крикнул он сильным, зычным голосом.
— Здравжелаемвашвысокдительство! — громыхнул в ответ строй.
— Поздравляю вас с победами над французами в арьергардных боях и выходом к главным силам Русской императорской армии! — набрав в грудь воздуха, воскликнул генерал.
— Ура! Ура! Ура-а-а! — ревели шеренги.
Генерал кивнул и, развернув коня, поехал рядом с Багратионом дальше вдоль линии полков. А вслед за ним пошла, пристроившись, и вся многочисленная свита.
— Кто это, вашбродь? — спросил приглушённо Чанов. — Такой важный генерал, прямо с нашим князем Багратионом наравне держится.
— Это генерал от инфантерии Барклай-де-Толли Михаил Богданович, Ваня, — ответил так же тихо Тимофей. — Командующий Первой Западной армией и военный министр империи.
— А-а, ну если сам военный министр, тогда конечно. Тогда уж он точно ро́вня нашему князю, а то, глядишь, может, и повыше. Потому-то и смотрит так грозно. На меня глядит, а у меня дух в груди спёрло, я аж выдохнуть не могу.
— Да не выдумывай ты, — усмехнувшись, сказал Гончаров. — Не на тебя он, а в общем на весь строй глядел. Нужен ему больно ты или я, у него таких, как мы, сотня тысяч.
— Сотня тысяч! Ошалеть! — воскликнул, не удержавшись, унтер-офицер. — Да у нас в губернии столько народа не будет!
Корпусное и бригадное начальство прошедшим смотром было довольно. Замечаний от главнокомандующих армиями в ходе его не поступило, а, напротив, было высказано благоволение.
Все старшие офицеры, от заместителей командиров полков и выше, были собраны во дворце у местного магната, где предстояло долгое застолье. Офицеры более мелкого пошиба, разумеется, решили не отставать от своего начальства.
— Тимофей, с тебя три рубля! — Штабс-капитан Мозырев ворвался без стука в дом, где квартировался поручик. — Давай, давай поскорее, мне ещё к казакам Иловайского бежать! Они повозку с великолепным тёмным ромом у французов отбили, второй день пьянствуют. Как бы всё не выжрали. Ахтырцы вон бочонок от них повезли.
— Ничего себе, — удивился поручик и покачал головой, отсчитывая три серебряных кругляша. — Вы чего это, Владимир Григорьевич, никак решили ромом всех офицеров напоить?