– А наши потсдамские дядя Райнер и тетя Адель? Глядя на них, даже я готов признать, что счастливые семьи существуют.
– Ох, ну ладно, пусть будет два примера. И что это меняет? Есть любовь, нет любви... Огромное большинство людей женятся просто для того, чтобы не блудить. Хочешь правду? Расскажу, как я познакомился с Клеми, ехать нам еще долго. Однажды я оказался в том районе Нанта, где раньше никогда не бывал. Там у меня жил ученик, я договорился подтягивать по математике одного безнадежного болвана, которого родители во что бы то ни стало хотели сделать бухгалтером... После первого урока я устал и проголодался как портовый грузчик, но в три часа дня все было закрыто, и я решил купить хотя бы хлеба с маслом. Зашел в булочную, а там у прилавка стояла и разговаривала с хозяйкой самая красивая девушка, которую я когда-либо встречал. Тоненькая, худенькая, но с развитой грудью, рыжие волосы скручены в тяжелый узел, глаза голубые, прелестный рот, личико нежное, как у ребенка. А руки загрубелые, видно было, что она ими много работает. И одета очень просто, даже можно сказать, бедно. Хозяйка меня спросила: «Что вам угодно, мсье?», но девушка не ушла, и я понял, что она не покупательница. Я взял свой хлеб, попросил разрезать, намазать маслом. Хозяйка говорит: «Вы что же, хотите съесть его на ходу? На ходу даже звери не едят, мсье, лучше присядьте, выпейте кофе». Я отвечаю: «С удовольствием, мадам, я не тороплюсь». Она девушке: «Сейчас сварю, а ты пока накрой ему стол, Клеми». Пока она ставила мне тарелку и приборы, мы с ней немного поболтали. Я говорю: «Меня зовут Максимилиан Декарт, а вас, мадемуазель?» Она отвечает: «Клеманс Андрие. А вы, мсье, не из Нанта?». – «Нет, – отвечаю, – в Нанте я только учусь». Они с булочницей начали расспрашивать, на кого, да где, да почему. И о себе она рассказала – что ей семнадцать лет, отец у нее каменщик, а она помогает своей крестной матери, вот этой самой булочнице, мадам Жалю. Я предложил ей тоже присесть со мной за стол и выпить кофе, сказал, что угощаю. Но она отказалась. Стоит рядом, а мне неловко, кусок в рот не лезет, хотя пять минут назад я был готов съесть целого кабана. Давлюсь хлебом и понимаю, что должен узнать, где она живет, должен с ней еще раз встретиться, а там – чем черт не шутит... И она смотрит на меня несмело, но ласково, как будто бы ободряюще. Кое-как доел свой хлеб, допил кофе, встал и говорю – умнее ничего не пришло в голову: «По правде говоря, мадемуазель, я немного заблудился. Вы не покажете, как выбраться на улицу Сен-Жорж?» Она говорит: «Конечно, мсье Декарт, я вас провожу, это совсем недалеко». Мадам Жалю ей украдкой погрозила пальцем, я заметил, но лицо у нее было не сердитое. Наверное, я, как это называется, внушал доверие.
Максимилиан перевел дух. Фредерик слушал его очень внимательно.
– И вот мы вышли, идем в сторону Сен-Жорж, а улица там глухая, почти безлюдная, и я понимаю, что никто мне не мешает сейчас же схватить ее в объятия и начать тискать и целовать. Умираю от желания это сделать, внутри все кипит. Но она идет рядом такая доверчивая, такая спокойная, видно, что не ждет от меня плохого. И я стараюсь не смотреть на нее, чтобы она не заметила моего похотливого взгляда. Смотрю под ноги, а голос сам бубнит за меня какие-то глупости. Только в один момент она вскрикнула, и я на нее посмотрел, соображая, что я сейчас такого сказал. Оказывается, она спросила, кто мой отец, и я машинально ответил, что он был пастором. «Так вы протестант, мсье Декарт?» «Ну да, – говорю, – я из реформатской семьи, что тут особенного?» Она чуть покраснела. «Нет, ничего», – отвечает. Тем временем мы вышли на Сен-Жорж. Я говорю: «Можно мне еще раз прийти к вам в булочную, мадемуазель Андрие?» Она еще сильнее покраснела и говорит: «Конечно, я буду рада! Только я ведь католичка». А я, дурак, спрашиваю: «Ну и что?» и уже руки к ней тяну, чтобы обнять. Она стала пунцовая как мак. Видимо, сначала решила, что я имею в виду серьезные отношения, а я своим ответом дал понять, что раз мне дела нет до ее религии, она меня вовсе не как брачная партия интересует. Смотрю, губы кусает, не знает куда глаза деть от смущения. И стало мне так тошно, Фред, будто я ребенка обидел. Понимаю, что скажу сейчас все что угодно, лишь бы она не думала обо мне плохо. Говорю: «Мадемуазель Андрие, я из Ла-Рошели. Наш город когда-то был столицей протестантов, а теперь нас там осталось совсем мало, но протестанты живут бок о бок с католиками, и никаких претензий друг к другу у нас больше нет. Редко, но даже бывает, что женятся католик и протестантка или протестант и католичка. Это не запрещено, во Франции теперь все религии равноправны. Я только это имел в виду, мадемуазель Андрие... Клеманс...» Протянул ей на прощание руку, говорю: «Так я приду?» Она кивает и шепчет: «Буду ждать».