Тетка Андрие при этих словах радостно оживилась – теперь, когда Фернан первым дал волю раздражению, она тоже могла больше не стесняться.
– Я бы ни за что не выдала свою дочь за еретика! – тряхнула головой она. – Ну-ка, ну-ка, интересно, что сказал кюре на вашу новость, что Клеми выходит за протестанта, и даже хуже того, сама собирается стать протестанткой? Не отводи глаза, пьянчужка! Досталось вам, я угадала? И поделом! Мало досталось, я бы еще добавила!
– Мы были против, – глухим, будто выплаканным голосом произнесла сухощавая бретонка Мария Андрие, все утро молча и праздно просидевшая на соломенном стуле. – Но Клеми сама захотела иметь одну религию с мужем, и ее жених, конечно, ее поддержал. Я кричала на нее, Фернан распалился так, что едва не побил дочку, хотя обычно он – та собака, которая лает, но не кусается. И все-таки потом мы поплакали, да рассудили, что ведь жить она будет среди протестантов, а не среди католиков. И ее будущая свекровь, мадам Декарт, я слышала, очень строгая дама. Клеми и так придется солоно с этими Декартами, ведь у нее образование всего четыре класса, приданого нет... Пусть они ее не обижают хотя бы за то, что она ходит к мессе и молится перед распятием.
– На все готовы, лишь бы этим своим Декартам угодить. А за что, собственно, такая честь? Они что, пишут «де» в своей фамилии отдельно? – фыркнула Жанна.
– Откуда я знаю, как пишется их фамилия! – огрызнулся Фернан.
– Да где уж тебе знать. Я не тебя, а Марию спрашиваю. По крайней мере, ты, отец и хозяин, – эти слова она произнесла с подчеркнутым презрением, – интересовался, сколько у них денег?
– Я спросила. Мсье Максимилиан сказал, что ренты у них нет, только дом в Ла-Рошели со всей обстановкой. Старая мадам Декарт живет на пенсию мужа, – ответила Мария Андрие.
– Тогда не вижу, с чего бы прыгать перед ними на задних лапках, – заявила тетка Андрие. – И никакие они не дворяне. Клеми сказала, что отец ее жениха был пастором. Я слышала, что у протестантов пастором может стать любой выскочка, лишь бы умел читать по-французски.
– Жанна, ты не права, – повернулся к ней Фернан Андрие. – Может, они не самое знатное семейство во Франции, но они из Рошели. Я еще от покойного папаши слыхал, как трудно иметь с ними дело. Даже англичанам проще продать улов за хорошие деньги, чем кому-нибудь из рошельцев, те будут сбивать цену и упираться до последнего. Там любой купчишка, разбогатевший на соли и на рыбе, мнит себя выше дворянина, и все-все, до последнего портового оборванца, ходят гордые как Люцифер. И протестанты еще хуже, чем католики. А уж протестантские пасторы – те особенный народ, они еще хуже своей паствы. Его преподобие, старый господин Декарт, давно умер, но мсье Максимилиан говорит, что его мать, пасторша, очень важная особа. Она целыми днями заседает в комитете протестантских дам-благотворительниц или ходит по своим четырнадцати комнатам и пересчитывает столовое серебро.
– А еще у мсье Максимилиана есть в Париже старший брат, зовут его мсье Фредерик, но упаси Бог так его называть, обращаться к нему надо «господин профессор», – вставила Мария. – И знаешь, почему? Потому что он доктор, только не врач, а такой доктор, который учит студентов в университете. А ты говоришь – дворяне, не дворяне! Да они, может, еще неприступнее иных дворян.
– Иисус, Мария, Иосиф! – выдохнула Жанна Андрие. – Если все так, как вы говорите, то вы, наверное, сумасшедшие. На что это вы замахнулись? Куда ты отдаешь свое единственное дитя, Фернан? А ты, Мария, родная мать, которая ее под сердцем выносила и молоком своим выкормила, – ты-то подумала, что с ней в этой семейке будет?! – голос тетки Андрие, не справившись со вложенным в него пафосом, пустил петуха. – Молчите, молчите, я сама знаю, что вы захотели лучшей жизни для Клеми. Как тут не понять. Вы надеетесь, что Клеми тоже станет ходить по четырнадцати комнатам в кружевных платьях и пересчитывать серебро. Так вот! – она опять начала форсировать голосом опасные высоты. – Помяните мое слово – не видать ей этого!
Фернан и Мария смотрели недоверчиво, но было видно, что слова Жанны попадают в цель.
– Они превратят ее в бесплатную прислугу, вот и весь вам разговор. Она станет рожать каждый год, а муженек ее возьмет к детям няню и гувернантку, Клеми их даже видеть не будет, потому что негоже, чтобы у отпрысков благородного семейства мать была полуграмотная. После третьих или четвертых родов она растолстеет, как я, или высохнет, как Мария. Тогда ее муж начнет бегать от своей жены-простолюдинки к любовницам, затянутым в корсет манерным дамочкам, а когда ему надоест бегать – разведется, у протестантов, я слышала, это легко!.. Глупые вы, глупые, поискали бы ей в Нанте кого-нибудь со своей мастерской или лавкой, вот это был бы отличный муж для Клеми! – И тут же без всякого перехода совсем другим, спокойным голосом тетка Андрие добавила: – Ну а что про ее замужество говорит Одетта Жалю?