– Вы ведь каменщик, мсье Андрие? – начал Фредерик. Нравилось ему все это или не нравилось, а нужно было выполнять договор. – Много в Нанте работы для строителей?
– Нет, господин профессор, немного, – вздохнул Фернан. – Особенно для немолодых, как я. Мне ведь уже сорок девять, спина плохо гнется, руки болят. Меня теперь нанимает только муниципалитет – то мостовую поправить, то бордюр подновить, или еще, если где-нибудь ограду разломали, сложить ее заново.
– Дочь у вас только одна?
– Так точно, господин профессор. Вы удивляетесь, что мы с женой уже старые, а дочь у нас одна и такая молоденькая? Просто она самая последняя. Жена родила шестерых, но первые пятеро умерли один за другим, не дожили даже до года. Когда Мария снова забеременела, наш кюре сказал: «Назовите этого ребенка Клеманом или Клеманс, испросите для него милосердия[2] Господнего, и по вере вашей дано будет». И хотя она родилась двадцать первого июля, на святую Викторию и в канун святой Марии Магдалины, мы не стали называть ее ни Виктуар, ни Мари-Мадлен, а дали ей имя Клеманс... Да, святой был человек отец Латур, когда его от нас перевели куда-то на восток Франции, мы в приходе о нем долго печалились. Ох, простите, господин профессор, не знаю, зачем я вам это говорю, вы же протестант!
– И что с того, мсье Андрие? – чуть-чуть улыбнулся Фредерик. – Протестантский приход тоже обычно любит и уважает своего пастора и прислушивается к его советам, тем более что нередко сами же прихожане его и избирают. А совет верить в милосердие Господа нашего и ждать, что по вере вашей дано будет, я нахожу разумным. Если, конечно, священник не заменяет собой врача и дает этот совет лишь за себя самого.
Фредерик перебросил мостик к завтрашнему обращению Клеманс и, не навязываясь с богословскими беседами, дал возможность Андрие спросить его что-нибудь о религии, о которой, очевидно, каменщик не имел никакого понятия. Но Фернану было неинтересно. Он опять вернулся к любимой теме – бедности своей семьи.
– Врача… да, конечно, если на него есть деньги. В этом году я со своей проклятой спиной больше лежу, чем работаю, господин профессор, а когда встаю и что-то зарабатываю, все уходит на лекаря и на лекарства. Хорошо, что жена рукоделием тоже приносит немного денег. Она умеет плести бретонские кружева. Сама-то она нездешняя, из Пемполя, а значит, самая что ни на есть бретонка, верно, Мария? – он посмотрел на супругу. – Ее девичья фамилия Ле Галлу, и она говорит по-бретонски лучше, чем по-французски. Хотя чему тут удивляться, в Нанте многие говорят по-бретонски лучше, чем по-французски. Три года назад она достала отбеленной льняной пряжи, сплела себе воскресную шаль и пришла в ней в церковь, и теперь у нее от заказов отбоя нет. Первое время дело шло так хорошо, что Мария даже хотела вернуть Клеми в школу еще хотя бы на год. Девочка сама просилась. Но я не стал смешить людей и сажать ее в четырнадцать лет за парту с десятилетками. Четырех классов вполне достаточно. У меня самого и трех нет.
– Видеть я стала плохо, господин профессор, – пожаловалась Мария. – Вечером в глазах мушки бегают. Но для Клеми я все-таки сплела воланы на платье ко второму дню свадьбы. На то, голубое, которое ей сшила мадам Ремюзо. Ой... – пробормотала она, прикрывая рот ладонью.
Фредерик не понял, что произошло, но увидел, что багровое лицо Андрие-старшего стало почти фиолетовым. С его губ уже готово было сорваться крепкое словцо в адрес жены, и только присутствие чужих заставило его лишь скрипнуть зубами.
– Кстати, Мария, – не выпуская руки невесты, поднял голову Максимилиан, – я так и не понял, где дорожный кофр с вещами Клеми, которые вы должны были купить к свадьбе. Только не говорите, что забыли его в Нанте! Свадьба завтра, нам уже не успеть, и Клеми останется без сменной одежды. Придется Фернану привезти все вещи в Ла-Рошель на следующей неделе, пока мы будем на острове Ре. Мне ехать к вам некогда, я возвращаюсь на службу в понедельник.
– Какие вещи? – изумленно раскрыла Клеми свои глаза чистейшей небесной синевы. – Ты ведь знал, что у меня ничего нет. Свадебное платье мне подарила крестная, еще кое-что сшила мадам Ремюзо, наша соседка…
Максимилиан в изумлении, не веря своим ушам, воззрился на будущих тестя и тещу. Клеми торопливо убрала свою руку с его колена. Она видела, что Фредерик тоже ничего не понимает, и за помощью инстинктивно обратилась взглядом именно к нему.