В последние годы он все реже бывал в Ла-Рошели. Пересуды и домыслы об его личной жизни были неприятны независимо от того, было ему или не было что скрывать. А девушки из «хороших протестантских семей», чопорные, неловкие, разодетые по провинциальной моде и старательно попадающиеся ему на глаза, вызывали у него ответную неловкость и жалость. Фредерик любил свой родной город, всякий раз возвращался сюда в состоянии душевного подъема, но обратно в Париж уезжал с облегчением и радостью. Не для этого он отсюда вырвался, чтобы позволить снова затащить себя в Ла-Рошель, да к тому же навсегда.
Дома его встретила суета. Всегда тихие, чистые и чинные комнаты носили следы – нет, не беспорядка, а какой-то взбудораженности. Максимилиан еще не пришел, но мать с Шарлоттой и вдвоем производили достаточно шума. Мать перебирала содержимое посудного шкафа, да так нервно, что там позвякивали тарелки и бокалы. Шарлотта стояла на приставной лестнице и пыталась дотянуться до карниза, опасно балансируя на кончиках пальцев. У нее не получалось – из младших Декартов она одна была невысокая, ростом в мать.
– Слезай, упадешь, – сказал Фредерик с порога. – Давай я сниму.
– Фред! – Шарлотта кубарем скатилась с лестницы, подбежала, обняла брата, звонко расцеловала в обе щеки. – Слава богу, приехал! Ты один? Жить будешь дома?
– Конечно, один. Конечно, дома, – проворчал он. – А как иначе? Сегодня все задают мне странные вопросы, сначала дядюшка Пишо из «Мулен Блан», теперь ты.
– Это из-за Моранжа, – ответила Шарлотта. – Вчера из Бордо приехал школьный друг Макса – может, помнишь его, он ведь тоже у тебя учился, – который будет шафером. И представляешь, он привез с собой женщину, которая ему не жена и не невеста! Весь квартал второй день гудит. Они поселились, естественно, не дома, а в большом отеле на улице Амело, потому что мадам Моранж не пустила эту женщину на порог. Но больше она ничего не может сделать. Если Моранж захочет, он и в церковь свою любовницу приведет, а пастор Госсен слишком мягкий человек, чтобы ее выгнать. Будет скандал! – добавила сестра с каким-то мечтательным выражением лица.
– Шарлотта! – прошипела мать. Имя младшей дочери как раз подходило для того, чтобы произнести его таким голосом. Мадам Декарт закончила наконец пересчитывать посуду и подошла к сыну, но не поцеловала, не обняла его. – Здравствуй, Фредерик. Не слушай свою сестру. Пользуясь тем, что я выбивалась из сил, воспитывая в одиночку ее и Макса, она нахваталась слов, которые не должны произносить молодые незамужние девушки.
– Что я такого ужасного сказала? Любовница? А как еще назвать женщину, которая живет в одном номере с мужчиной, при том, что они не женаты?
– Шарлотта, если ты не замолчишь, я в присутствии твоего брата дам тебе пощечину, – побагровела мадам Декарт.
– Нет, постойте. – Фредерик шагнул вперед и заговорил подчеркнуто вежливо и спокойно. – Я хорошо помню, мама, как трудно вам пришлось, когда умер отец, я уехал учиться, а община, кроме пастора и графа де Жанетона, позабыла о вашем существовании. Вы одна вели дом и растили детей. Мы об этом не забыли. Но теперь Макс и Лотта выросли, они взрослые люди. Вы не можете дать пощечину взрослой девушке, чей брат-близнец, к тому же, послезавтра станет женатым человеком. И вам не следует говорить с ней таким тоном. Что страшного в том, что Шарлотта называет вещи своими именами? Она не ребенок и не монахиня.
Шарлотта, смущенная поддержкой брата, отвернулась к окну и принялась теребить гардину, которую нужно было снять, но о которой все забыли.
– Если она начнет так выражаться при посторонних, то будет выглядеть нескромной, распущенной девицей. Будто не знаешь, какие у людей языки, – отступая, проворчала мать. – Кто тогда найдет ей жениха? Может быть, ты? И еще мне интересно, откуда эта умница знает о том, что они остановились в одном номере.