Клеми стремительно повернулась к нему. Фредерик увидел, что ее глаза болезненно блестят, темно-рыжие ресницы склеились от слез, медно-золотые пряди выбились из-под чепчика. Ямочки на круглых щеках, наверное, такие очаровательные, когда она смеется, теперь кажутся приклеенными. Он повторил:
– Мадемуазель, вы можете рассказать мне все, что вас беспокоит, и это останется между нами. Я ваш друг.
– Нет, господин профессор, не могу, – покачала головой Клеми.
Брату Максимилиана нет никакого дела до таких людей, как Андрие. Люди его круга проводят свои дни в чистых и теплых комнатах, уставленных шкафами с книгами, увешанных картинами, застеленных коврами, и не задумываются о тех, кто моет эти комнаты, привозит уголь и топит печи, носит воду, смахивает пыль с книжных корешков и стирает всей этой ученой братии белье. Девушка знала, что господин профессор был против того, чтобы Декарты породнились с Андрие. Хоть он и приехал на свадьбу, наверное, до сих пор думает, что Максимилиан совершает ошибку. Но, по крайней мере, он смирился с этой свадьбой и за обедом у тети Жанны, за разговорами в карете дал понять родителям Клеми, что они приняты. А что он скажет теперь, когда Фернан и Мария Андрие промотали деньги его брата? И ведь он может решить, что Клеми обо всем этом знала! Да какая, Господи, разница, знала – не знала… Они ее родители, ей вместе с ними и отвечать.
Несколько долгих секунд он мерил ее глазами, но она еще раз упрямо помотала головой.
– Тогда, с вашего позволения, я почитаю, – он потянулся за портфелем и достал книгу. – Если вам захочется поболтать, просто окликните меня.
Клеми довольно быстро пожалела о своей робости, но теперь уже не решалась побеспокоить профессора Декарта, который с головой ушел в свою книгу. Она старалась смотреть по сторонам, на поля и перелески, однако время от времени украдкой взглядывала и на него. Ветер обдувал ее лицо, мерный стук колес успокаивал, и девушка постепенно обрела способность думать еще о чем-то кроме своего позора. Глядя на склоненный над книгой профиль Фредерика, она припоминала, что рассказывал о брате Максимилиан. Он говорил, что Фредерик окончил Сорбонну, потом работал в провинции учителем французской литературы и истории и одновременно писал докторскую диссертацию, а пять лет назад защитился и сразу стал профессором в Коллеж де Франс. Он написал несколько книг по истории, которые принесли ему известность. Живет он в Париже в небольшой уютной квартире в Латинском квартале, на улице Сен-Жак, окнами прямо на Коллеж. У него до сих пор нет семьи, он даже ни с кем не помолвлен. Рассказывая об этом, Максимилиан равнодушно махнул рукой: «Это же Фред. Он у нас всегда был со странностями».
Внезапно Фредерик поднял глаза от книги.
– Хороший нынче август, правда, мадемуазель? Вы еще никогда не были в Ла-Рошели? Если вечером захотите немного погулять, я покажу вам и вашим родителям старый город и порт, увидите, какой он красивый в это время года.
– Да, господин профессор, – пробормотала она.
«Да, господин профессор! Нет, господин профессор!» Вот и все, что она способна вымолвить в присутствии этого человека. Клеми снова порозовела. Ох, скорее бы Максимилиан вернулся. Конечно, он придет злой и раздраженный, и, наверное, осыплет ее упреками, но с ним она хотя бы не робеет и может сказать ему чуть больше, чем «нет» и «да».
– Я ведь называл свое имя? Меня зовут Фредерик, – улыбнулся он.
– Д-да, простите, Фредерик.
– Вы не волнуетесь перед конфирмацией?
Конфирмация! Ох, о ней-то Клеми в суете и панике совсем забыла. Хотя она помнила так отчетливо, будто это было вчера, ледяной взгляд викария в тот день, когда она с матерью в последний раз пришла к мессе, и его брезгливо вытянутый палец, которым он сделал ей жест уйти со скамьи для девочек-певчих. Она семенила по проходу, втянув голову в плечи, и все на нее смотрели. Он и в проповеди что-то ввернул про заблудшую овцу, от которой следует отступиться и предоставить ее собственной гибельной судьбе, пока за ней не последовали и другие, верные овечки стада господнего. У Клеми так звенела кровь в ушах, что она едва слышала его голос, но она кожей чувствовала, что все головы опять повернулись в ее сторону. Ей хотелось встать, уйти, убежать отсюда навсегда, не дожидаясь окончания службы, но она не посмела. А вдруг в Ла-Рошели, городе, который был столицей гугенотов, ее встретят с таким же презрением?