– Вы будете меня спрашивать по катехизису, Фредерик? – она вскинула испуганные глаза.
– Ну что вы, это работа пастора Госсена, он с ней отлично справляется, – рассмеялся профессор Декарт. – Не робейте, мадемуазель Андрие, он вам понравится, он умный и добрый человек. Если хотите прямо сейчас что-то узнать о протестантах и о реформатской вере, я попробую вам помочь. Но если не хотите, я вас пойму, в такой день просто невозможно говорить о серьезном.
– Называйте меня, пожалуйста, просто Клеми! – попросила девушка. К щекам снова устремилась горячая волна, но остановилась, когда он весело кивнул. Она улыбнулась ему уже совсем по-другому – непринужденно и открыто.
Теперь они смотрели друг на друга без стеснения, и Клеми впервые заметила, что Фредерику еще не так много лет. Раньше под впечатлением рассказов Максимилиана она представляла его немолодым брюзгой с надменно поджатыми губами, в черном пасторском сюртуке, с обсыпанными перхотью плечами, с елейным голосом. Как же иначе объяснить, что ни одной женщине он до сих пор не приглянулся? Он представлялся Клеми похожим на их учителя господина Жиро, который ненавидел детей, особенно маленьких девочек, или на сына бакалейщика, Поля Марсиньи, тридцатилетнего холостяка с лицом, похожим на перезимовавшую картофелину, с дурным запахом изо рта и с таким ворчливым, склочным нравом, что когда он пришел зимой свататься к Клеми, даже Андрие-старшие испугались и немедленно ему отказали. Но, конечно, тут же пожалели. Наследник бакалейной лавки – это козырь, из-за которого бедная девушка может много с чем примириться и еще сказать спасибо. К счастью, Поль Марсиньи нашел другую невесту, и от его повторного сватовства Клеми была избавлена. А в марте появился Максимилиан...
Фредерик Декарт был не похож ни на кого из тех людей, кто составлял обычное окружение Клеми и ее родителей. Не похож даже на школьных учителей, даже на редких покупателей из богатых кварталов, которые иногда заходили в булочную крестной. В том районе Нанта, где выросла Клеми, его никто не назвал бы красивым мужчиной. Там ценились широкоплечие здоровяки с округлыми лицами, короткими прямыми носами и крупными подбородками, большерукие, большеногие, дерзкие на язык, неутомимые в работе, крепкие во хмелю. У Максимилиана тоже мало общего с мальчиками, с которыми Клеми играла в детстве, но его брат и вовсе вызвал бы у соседей Андрие лишь недоумение. Что это еще за птица, из какого невиданного мира его к нам занесло? Больше всего он похож на портрет какого-то средневекового рыцаря, который Клеми давным-давно видела в школьном учебнике. Нос у Фредерика крупный и слишком выдается вперед, губы тонкие, щеки худые, подбородок небольшой, но, что называется, упрямый. Кожу у висков и на лбу прорезают первые морщины. Брови прямые и короткие, простые честные брови без излома. Глаза темно-серые, как осенняя глубокая вода, как предгрозовое небо. Сегодня они смотрели весело и дружелюбно, но Клеми догадывалась, что они умеют метать молнии. Волосы у него почти черные, а на усы и короткую аккуратную бородку природа как будто пожалела красок, они немного светлее, и пожалуй, когда Фредерик станет еще старше, это будет придавать ему слегка линялый вид. Впрочем, если это и портит его внешность, то совсем немного. Клеми не могла подобрать точное слово, такого слова не было в ее словаре, но она чувствовала, что суть и внешности, и внутреннего облика профессора Декарта следует определить так – «значительность». В его лице, улыбался он или снова становился серьезен, не было ничего заурядного. Как и в его манерах не было ничего мелкого, суетливого. Его речь звучала спокойно и плавно, он еще ни разу не повысил голос. Но ведь не случайно стоило ему даже негромко сказать хотя бы слово – и уже хотелось, чтобы остальные замолчали, хотелось слушать только его…
– Не знаю, что натворил ваш отец, Клеми, – сказал Фредерик, – но я догадываюсь, что он это сделал не от хорошей жизни.
– Откуда вам понимать! – снова вспыхнула девушка.
– В молодости я работал учителем в Оверни, в самой глубинке. Мой брат вам не говорил? Два года я учил в муниципальной школе таких же мальчишек, как те, среди которых вы росли в Нанте. И неплохо знал их родителей.
– Эти мальчики вас слушались? – недоверчиво перебила Клеми. Вообразить такое невозможно, Фредерик Декарт – перед целым классом сорванцов, которые курят, громко сморкаются в кулак, плюются сухим горохом и жеваной бумагой и сквернословят на диалекте, не стесняясь учителя!