– Непросто было в начале, – ответил он, – но в конце концов я понял то, что вам говорю. У этих мальчиков не было собственной комнаты, как у меня в детстве и юности. Их родители сами не умели ни читать, ни писать, они жалели денег на свечи и на книги, они общались со своими сыновьями только криком и подзатыльниками и больше всего боялись, что детям слишком понравится в школе и они захотят учиться дальше, а лишних денег в семье на это нет. Когда я увидел, как им трудно, я стал ценить их каждое, даже самое маленькое умственное усилие. Они заметили, что я отношусь к ним с уважением, сначала не поверили, конечно, устроили мне несколько проверок, но в конце концов поняли, что я не притворяюсь. Им стало интересно меня слушать. Через два года мы расстались добрыми друзьями.
– Фредерик, вы давно в Париже? – Ей внезапно стало с ним легко.
– Пять лет назад вернулся в университет. А вы когда-нибудь уезжали из Нанта, Клеми?
– Два раза ездила в Пемполь, к родным моей матери. Ну, конечно, еще в Маренн, к тете Жанне и дяде Марселену.
– Я уже понял, что вы наполовину бретонка. Должно быть, знаете бретонский язык так же хорошо, как ваша мать?
– Нет, – смутилась Клеми, – плохо. Но этого нам хватало, чтобы переговариваться между собой о чем-нибудь таком, что папе знать не обязательно.
– Вы не так просты, мадемуазель! – улыбнулся Фредерик.
– Когда маме отдавали деньги за кружево или я приносила свое жалованье от крестной, мама сразу же рассовывала эти деньги по тайникам. Но если папе хотелось выпить, он становился очень хитрым и легко находил все ее заначки. Поэтому, как только он начинал шарить по комнате и громко орать, мама тут же по-французски посылала меня за хлебом и добавляла по-бретонски, чтобы я взяла с собой кое-что из кухни и кое-что из-под лестницы. Папа хватал ее за руку и спрашивал: «Что это ты бормочешь?», а она отвечала, что это молитва, в Бретани все всегда молятся на дорогу. Он называл ее старой ханжой и говорил, что ей надо было идти в монашки, а не замуж, но мои карманы не обшаривал, и я кое-что перепрятывала у крестной, мадам Жалю.
Так много в присутствии профессора Декарта Клеми еще не говорила. От него, конечно, не укрылось, что она говорит как человек, не получивший сколько-нибудь продолжительного образования. Она говорила с простонародными интонациями, пренебрегала правилами, употребляла диалектные слова. Он чуть заметно вздохнул: да, не надо быть пророком, чтобы предсказать наперед, что мать и Шарлотта будут над ней смеяться. Максимилиан вряд ли станет ее учить и вообще хоть как-то ей помогать...
– Не хочу вас пугать, Клеми, но должен предупредить: мать и сестра любят переговариваться между собой по-немецки. Мой брат ведь рассказывал вам, что хоть мы и потомки французских гугенотов, за двести лет жизни в Германии наша семья онемечилась, и мы с Максом французы скорее по рождению и по духу, чем по крови? – Клеми кивнула. – Я надеюсь, Максимилиан научит вас хотя бы самым обиходным словам, чтобы вы не чувствовали себя во время их милых бесед человеком, которого водят за нос.
По хорошенькому нежному личику Клеми пробежала тень. Фредерику захотелось утешить ее не только словами – обнять, погладить по голове, как ребенка, да хотя бы просто взять ее руки в свои. И твердо пообещать, что никому не даст ее в обиду, даже родной сестре и матери. Но разве он имел право сделать первое и пообещать второе? Он ограничился тем, что сказал:
– Смелее, Клеми. Мой брат вас любит, и он вас защитит. Я думаю, что наша мать уже сейчас расположена к вам гораздо сильнее, чем это было два месяца назад. Уверен, когда она получше вас узнает, вы завоюете ее сердце. Признаюсь, я тоже сомневался в затее Максимилиана, и пока мы ехали в Маренн, всю дорогу на правах старшего брата отчитывал его за легкомыслие, но теперь я на вашей стороне. На вашей с ним стороне, – поспешил он уточнить.
От необходимости что-то отвечать Клеми избавило маленькое происшествие. Над их головами послышался треск крыльев, и на платье Клеми опустился большой черный жук. Он сложил крылья и сначала замер на обтянутых серым перкалем коленях, а потом решительно пополз вверх. Фредерик протянул было руку, чтобы снять жука, но рука его нелепо замерла в воздухе прямо над грудью девушки – если бы сейчас их увидел Максимилиан, то имел бы все основания устроить сцену ревности, знай он своего брата чуть хуже. Клеми не завизжала, не дернулась, ничуть не испугалась. Она спокойно взяла насекомое двумя пальцами, посадила на ладонь и вытянула руку как можно дальше, чтобы жук не упал под колеса.