– Улетай, жучок, на зеленую травку! И больше не падай на людей, люди бывают разные!
– Это верно, второй раз ему может так не повезти, – серьезно кивнул Фредерик. Девять из десяти знакомых женщин (да полно, наберется ли у него целых десять достаточно хорошо знакомых женщин?) завопили бы не своим голосом, стряхнули бы ни в чем не повинную букашку на пол и измолотили ее каблуками. Он посмотрел на Клеми с новым, окрепшим уважением. И почему-то со страхом. Она неглупа, у нее живой ум и чуткое сердце, но она слишком добрая, слишком нежная, слишком искренняя. Что же будет с ней в доме, где деспотично правит мадам Декарт, под ненадежной защитой всего лишь одного Макса?
Солнце уже чуть-чуть опустилось к горизонту, и в его мягком предвечернем свете волосы Клеми казались совсем золотыми. Лицо было усталым от всех пережитых тревог, простодушным и немного растерянным. Правильно сказал Макс – как у ребенка. Как было у Элизы, когда она сказала Фредерику, что выходит замуж за Жака Тавернье.
Зачем себя обманывать? Он не слепой и не беспамятный, он сразу увидел, как она похожа на рыжеволосую, белокожую и голубоглазую Элизу Шендельс, его кузину и первую, неразделенную любовь. Элиза была образованнее и утонченнее, чем Клеми. Она ходила в изящных шелковых платьях по моде 1850 года, у нее были белые мягкие ручки, не знавшие работы тяжелее, чем помочь матери накрыть стол к воскресному чаепитию. Она говорила по-французски ненамного хуже, чем по-немецки, бегло играла на фортепьяно «Форель» Шуберта, с чувством пела «Nachtlied» и «Der Frühling». Но она была такой же доброй, такой же кроткой, как Клеми, и когда родители сообщили, что нашли ей прекрасную партию – Жака Тавернье, сына крупного судовладельца, – не посмела им перечить. Хотя дружба между ней и семнадцатилетним Фредериком к этому моменту становилась все теплее, все доверительнее. О чувствах и о будущем они не говорили, но Фредерик догадывался, что она читает на его лице абсолютно все, что он не решается ей сказать. Еще немного – и он признался бы. Не успел... Впрочем, пустое это – думать, что его признание что-то бы изменило. Кто он был такой для Шендельсов, недолюбливавших всех Картенов за бедность и гордость? Лицеист предпоследнего класса, сын провинциального пастора на мизерном жалованьи, в будущем, после университета – в лучшем случае школьный учитель. Даже если бы Элиза согласилась ждать шесть или семь лет, пока он закончит образование и найдет работу, Шендельсы нашли бы способ ее отговорить...
– О чем они так долго разговаривают? – забеспокоилась Клеми, показывая вниз, на карету.
– Я тоже хотел бы это знать, – сказал Фредерик.
Их желание немедленно исполнилось. Кучер притормозил лошадей перед тем, как объехать яму, и в наступившей тишине до них донеслось:
– Если так, я не хочу иметь ничего общего с мошенниками! А вдруг мои дети пойдут в кого-то из вас? Только этого еще не хватало! Я расторгну помолвку, дам вам, так и быть, денег на обратную дорогу, только ради Клеми, которая ни в чем не виновата, и вы прямо отсюда поедете обратно в Маренн, в Нант, к чертовой матери!
Клеми вскрикнула и зажала уши. Фредерик не успел понять, как это случилось, но спустя мгновение он обнимал ее за талию, и ее голова, вздрагивая, прижималась к его груди. «Негодяй, мальчишка, да как он смеет! Пусть только кучер остановится, я ему дам такую оплеуху, от всей души, по-братски, – будет завтра стоять под венцом с одной щекой больше другой! – Фредерик чувствовал, как внутри его вскипает ярость. – Я его научу уважать взятые на себя обязательства!» А Клеми зарылась лицом в его сюртук, будто маленькая девочка, которая прибежала к нему искать защиты. Он чувствовал, что она вся заледенела от страха. От ее платья донесся слабый запах птичьего двора, на котором она провела все утро. Ему было все равно. Ее кожа и волосы для него пахли так, как пахнет любимое тело, невинное и неизведанное, но внушающее страсть, какую он не знал и семнадцатилетним, влюбленным в Элизу, и двадцатидвухлетним, впервые открывающим радости физической любви с Колетт, и даже двадцативосьмилетним, полностью сознающим свои желания мужчиной, увозящим Эмили с того памятного театрального вечера... Прижимая ее к себе, целуя ее в макушку, как ребенка, отогревая в своих руках ее пальцы, он внезапно подумал с полной ясностью: «Нет, я не допущу, чтобы после такого унижения ей пришлось вернуться домой. Пусть только Макс расторгнет помолвку, я тогда сам предложу ей руку. И если она согласится, если пастор Госсен согласится нас обвенчать, прямо сегодня на ней женюсь. Переночуем в отеле на улице Амело, там же, где остановился со своей подругой Моранж, создавать – так уж создавать заведению мадам Фавр скандальную славу! – он невольно усмехнулся. – А завтра уедем в Париж первым поездом».