Ирония Максимилиана и суровый взгляд Фредерика встряхнули Шарлотту, заставили сменить брезгливо-хмурое выражение лица на более подходящее случаю. Она подошла к гостям, протянула руку старшим Андрие, а Клеми даже обняла.
– Предлагаю сразу перейти на «ты», – сказала она, – глупо церемониться, раз мы завтра станем сестрами. Ты еще не представляешь, куда попала, но ничего, здесь тоже можно жить. Я ведь вот живу.
Амели провела гостей по парадным комнатам, продемонстрировала, кроме большой гостиной, еще одну комнату со штофными обоями времен Консульства, обшарпанным столом и парой хромых стульев, которую с легкой руки Фредерика в насмешку называли «малый салон». Показала большую, обставленную тяжелой резной мебелью спальню, в которой давно уже никто не спал – когда-то она служила гостевой комнатой для отца Жана-Мишеля, пастора и профессора богословия из Потсдама. О непростом происхождении семьи покойного мужа мадам Декарт, разумеется, тут же поведала гостям, как и о том, что ее свекровь звалась «фон Сарториус» (это была неправда, семья профессора Сарториуса была известной и состоятельной, но не знатной) и свободно говорила на шести языках, включая шведский и греческий (а это была правда). Не упустила она случая сказать и о том, что ее собственные родители владели самой большой аптекой в Потсдаме и были кальвинистами, как и Декарты, но не французского, а швейцарского происхождения. Мария Андрие поеживалась в своем заплатанном платье и сокрушенно кивала, понимая только половину из того, что говорила Амели. Если раньше Мария лишь догадывалась, какая пропасть лежит между Декартами и Андрие, потому что Максимилиан не кичился своими предками, то теперь эта пропасть разверзлась перед ней, непреодолимая, как океан. Фернан Андрие украдкой загибал пальцы, считая комнаты. Амели, конечно, не показала им свою собственную спальню, не предложила подняться на второй этаж и спуститься в подвал, где, видимо, были кладовая и винный погреб, но четырнадцати все равно не получалось.
– Я покажу тебе верхние спальни, если хочешь, – Шарлотта взяла за руку будущую невестку. – Надо же тебе посмотреть, где ты будешь жить. А то всю неделю на острове Ре придется мучиться неизвестностью.
– Примеряешь на себя роль дуэньи, сестрица? – хихикнул Максимилиан.
– Только не задерживайтесь, через пять минут мы перейдем в столовую! – сказала Амели.
– Между прочим, – Шарлотта повернулась к Максимилиану с исказившимся от обиды лицом, – это я убедила мать, что надо подать вам не шоколад с булочками, а настоящий ужин, потому что вы приедете голодные после целого дня дороги. Я сама бегала к мадам Куртуа и упрашивала ее нам помочь, потому что сегодня у нее не наш день, сегодня она готовит и убирает у Вальдеков! Мы готовились, мы вас ждали, а ты надо мной только издеваешься!
– Я издеваюсь?! Ты слишком мнительна. Говорят, с девушками в твоем возрасте это бывает.
– Помолчи, Макс. – Фредерик успел встать между ними, пока Шарлотта не расколотила о голову брата-близнеца первую попавшуюся вазу. – Я как раз думал о том, что надо будет где-то накормить наших гостей, в их отеле кухня к этому времени уже закроется. Вы все предусмотрели, спасибо вам. Хотите, я выберу вино?
– Я не пью вина и в нем не разбираюсь, – ответила мать, – но выбирать там, по-моему, нечего. Как только Максимилиан вернулся домой из Нанта, на полках сразу поредело. Сегодня я обнаружила, что осталось только Блайе 1862 года, оно должно подойти к телятине. Или вы предпочитаете красное? Было еще какое-то, однако за его качество поручиться не могу.
– Пусть каждый пьет какое нравится. Сейчас принесу то и другое.
– Я хотела, чтобы на ужин пришел преподобный Госсен, но он не сможет – допоздна будет в церкви, – сказала мадам Декарт, распахивая перед гостями двери в столовую. Небольшая комната с темно-синими с широким золотым фризом, очень старыми и вытертыми, но еще хранившими былое благородство обоями, с длинным столом, накрытым белоснежной скатертью, с резным ореховым буфетом, в котором поблескивала посуда, была самой красивой в доме. Мария с Клеми не удержались – восторженно ахнули. – Джанет Кавалье все моет, чистит и украшает к завтрашнему дню, а пастор следит, чтобы она не выбросила вместе с мусором и нужное. Прошу вас, – она сделала знак садиться. Настроение у нее улучшилось, бедность и униженный вид Андрие ей польстили. Теперь она могла показать себя милостивой и щедрой владычицей этого дома. Такая роль ей нравилась больше, чем приевшаяся за годы роль угрюмой, скупой и никем особенно не любимой «вдовы Декарт».