– Так ведь мадам Фавар из «Короны Людовика» трезвонит об этом на каждом шагу, – ответила Шарлотта, не оборачиваясь.
– Ясно. Я больше не хочу этого слышать в своем доме. Фредерик, надеюсь, ты не голоден? До ужина придется потерпеть.
– Нет, я не голоден.
Сегодня он только позавтракал и после пяти часов дороги был, разумеется, голоден, но с домашними порядками спорить бесполезно. Сейчас только четыре пополудни. Ужин начнется в семь и ни минутой раньше. Хорошо еще, что он догадался зайти в «Мулен Блан», и выпитое вино до сих пор приятно согревало желудок, хотя, конечно, едва ли добавляло сытости.
Мать кивнула, не ожидая другого ответа, и вернулась к шкафам. Теперь она пересчитывала тонкие полотняные салфетки с вензелем Шендельсов, которые больше тридцати пяти лет назад привезла из Потсдама вместе с остальным своим приданым. Фредерик повернулся к Шарлотте и тихо спросил:
– Скучная у тебя жизнь, да?
– Ох, Фред… – она порывисто схватила его за руку. – Тебе даже не представить, слава богу, что это такое. Ну и наказание – родиться женщиной, да еще и протестанткой. Единственное, зачем мы рождаемся на свет – это выйти замуж, поэтому весь смысл нашей жизни состоит в ожидании жениха. До шестнадцати лет нас воспитывают, наряжают, сдувают пылинки. Но заботятся о нас только для того, чтобы потом подороже продать. Если не продали сразу, то до двадцати пяти еще кое-как терпят, хотя девица на выданье – это вклад наоборот, чем дольше лежит, тем больше обесценивается. Но горе нам, если проходит год за годом, а покупателя не находится. Мать уже не скрывает, что я для нее обуза, самая неудачная из всех ее детей. Правда, пока я не отпраздновала Святую Екатерину[1] и моя стоимость еще не упала ниже нуля, она надеется, что кто-нибудь клюнет и на ее перезрелую дочку. И вот вместо того, чтобы жить, я только жду, жду, бесконечно чего-то жду, и боюсь даже представить, что будет, если не дождусь. Никому не понадобившиеся девушки из католических семей могут уйти в монастырь и сохранить хотя бы видимость достоинства. А нам и в монастырь нет дороги.
– А как бы ты хотела жить вместо этого ожидания, Лотта? Я серьезно спрашиваю.
– Может быть, я бы хотела работать и иметь свои собственные деньги, если бы до меня хотя бы несколько девушек в Ла-Рошели уже стали независимыми от родителей без всяких мужей. Но становиться белой вороной я боюсь. Да и кто возьмет меня на службу? Ладно, не беспокойся обо мне, Фред. Я могу еще подождать несколько лет. Дело привычное.
– Несколько лет?! Я мог бы уже осенью поискать тебе место в Париже.
– Гувернантки? Экономки? Нет, спасибо. Уж если быть рабыней, так хотя бы в собственном доме, а не у чужих людей.
– Сдай экзамен на бакалавра, я тебе помогу подготовиться. Тогда ты сможешь работать учительницей в школе.
– Что? Одна с толпой золотушных, вечно галдящих маленьких негодяев? О господи, только не это, Фред.
– Но ведь так жить невыносимо, правда?
– А ты как думаешь? Я чувствую, что у меня испортился характер, я стала злой, завистливой, радуюсь чужим неприятностям, как будто от этого у меня самой их меньше. Я люблю Макса, но мне хочется, чтобы на его свадьбе произошло что-нибудь по-настоящему скандальное, потому что это меня хоть как-то развлечет. Было бы весело, например, если бы его невеста сбежала с кем-нибудь из-под венца! Но напрасные мечты, никакого скандала не будет, если уж даже наша матушка переменила решение и сказала, что придет на венчание. Все пройдет благопристойно и чинно. Пастор Госсен объявит их мужем и женой, Макс и его мидинетка поцелуются, на пороге церкви их осыплют зерном, а на свадебном обеде гости уже через час напьются и начнут говорить непристойности о первой брачной ночи. Тьфу, гадость.
Фредерик смотрел на нее внимательно, но мысли его уже начали бродить где-то далеко. Он понимал, что Шарлотте просто хочется выговориться, пожаловаться. Всерьез менять свою жизнь она не готова.
– Я так обрадовалась, что ты приехал один, – продолжала Шарлотта, – потому что теперь ты можешь быть моим кавалером на свадьбе, и я хотя бы потанцую, а не просижу весь вечер на стуле возле матери, пытаясь сохранять гордое и независимое выражение лица. Будем держаться вместе, мы ведь с тобой теперь оба старые холостяки! – она попыталась улыбнуться.