Еще Клеми не могла забыть, как Шарлотта с таинственным видом поманила ее наверх, где были четыре ослепительно чистые белые двери, выходящие на лестничную площадку. Первой Шарлотта открыла пустую комнату давно умершей старшей сестры Мюриэль с печальным букетом сухой лаванды. Потом показала комнату Макса, уже переделанную из «гарсоньерки» в супружескую спальню, и, кажется, не ожидала, что Клеми так равнодушно скользнет взглядом по мебели и по стенам. Потом она завела будущую невестку и в свою комнату с девичьими обоями в мелкий цветочек, с туалетным столиком и старой куклой, восседающей на пуфе. А потом небрежно распахнула еще одну дверь. «А это комната Фреда, ничего интересного». Но здесь Клеми было интереснее всего. Она увидела старинный книжный шкаф, стопку бумаги и чернильницу на письменном столе и белую, по-монастырски аккуратно застеленную кровать. «Фред у нас хороший, но занудный, как все ученые холостяки. Тебя он утомить не успеет, не бойся, он здесь слишком редко появляется». – «Мне он вовсе не показался скучным», – осмелилась возразить Клеми. – «Да ну, от него мухи дохнут на лету. Несколько месяцев назад расстался со своей последней пассией, актриской Опера Комик на третьих ролях, и стал совсем неживым. Видимо, только она его еще хоть как-то шевелила».
Воздух стремительно сгущался, терял вечернюю прозрачность. Фредерик и Клеми молча шли под руку по каким-то улицам, и вдруг оказались на маленькой площади перед красивым и строгим белым храмом с ярко-голубой дверью. В окне-розетке был виден свет, слышались нестройные звуки клавесина.
– Вот и пришли. Это наша реформатская кальвинистская церковь, или просто Тампль, – сказал Фредерик. – Открыта во время революции, и с тех пор богослужения в ней идут без перерывов каждое воскресенье. Хотите, зайдем, познакомлю с пастором? Свет горит, значит, он все еще здесь, он всегда уходит последним.
– Ой, пожалуйста, не надо сейчас к пастору, – взмолилась Клеми. – Я хочу еще чуть-чуть погулять.
– Вы правы, это может затянуться надолго. Пастор Госсен – человек словоохотливый. Ну, давайте тогда дойдем до набережной Дюперре. Увидите море и все четыре наши знаменитые башни, и тогда можно считать, что Ла-Рошель вы повидали.
На набережной было почти пусто. Редкие огни отражались в темной воде. Две низкие приземистые башни, Цепная и Святого Николая, защищавшие вход в гавань, выглядели так же величественно, как и две другие, высокие и стройные башни – Фонарная и Часовая. За башнями было море, и путь лежал куда хватало взгляда – до горизонта и за горизонт... Клеми неожиданно как будто подхватил ветер свободы. Пусть город казался стиснутым внутри своих давно уже фантомных стен – настоящие срыли еще при Ришелье, – но здесь, с этой набережной, при взгляде на гавань угадывался истинный характер Ла-Рошели. Со всех сторон защищенная с земли, она была открыта морю, а через море – далекому огромному миру, манящему, опасному и удивительному. В венах Клеми беспокойная кровь бретонских мореплавателей, когда-то добравшихся на легких парусниках до Канады, смешалась с кровью мирных земледельцев долины Луары, и хотя в обычной жизни перевес брали вторые, в такие минуты, как сейчас, она чувствовала несомненное родство с первыми.
– После того, как Людовик Четырнадцатый поставил протестантов вне закона, наши единоверцы бежали из Франции морским путем, – тихо сказал Фредерик. – Они эмигрировали в протестантские страны, до которых смогли добраться: кто в Америку, кто в Англию, кто в Нидерланды. Декарты оказались самыми отчаянными. Кто-то принес им весть, что курфюрст Бранденбургский принимает в своих владениях беженцев-кальвинистов, и они решились бежать по суше, через всю Францию. Их могли убить, ограбить, подвергнуть пыткам – королевские суды не гнушались и этой мерой, чтобы заставить уцелевших гугенотов перейти в католичество. Но безумцев, как известно, хранит Бог. Каким-то чудом они добрались до восточной границы, потом уже через безопасную территорию протестантских германских государств попали в Бранденбург, да так и осели в Потсдаме.