Клеми молчала и смотрела на него широко раскрытыми блестящими глазами.
– Вам не холодно, Клеми? – Она покачала головой. – Нет, я вижу, что холодно, вы совсем бледная. Башни и море я вам показал, будем возвращаться. Не хватало, чтобы из-за меня вы простудились перед собственной свадьбой. Вон там, кстати, отсюда не видно, находится остров Ре, на котором вы проведете медовый месяц. Ну что, назад?
– Нет, прошу вас, давайте еще постоим хоть чуть-чуть. Смотрите, лунная дорожка на море! И ветер такой мягкий, совсем не холодный.
– Что же мне с вами делать? Давайте хоть так, – он снял сюртук и накинул ей на плечи. – Не вздумайте возражать, у меня сорочка с длинными рукавами и жилет, мне тепло. Вы знаете, Клеми, когда мой отец приехал в Ла-Рошель из Потсдама в 1828 году, его звали Иоганн Михаэль Картен. Это здесь он стал Жаном-Мишелем Декартом. Я даже не говорю «снова стал», потому что в этом «снова» я не уверен. Мои предки за полтора столетия сохранили кальвинизм и французский язык, но все остальное, даже фамилию, они утратили – или она дошла до нашего поколения в искаженном виде. Последней француженкой-женой в нашей семье по линии Картенов была моя прабабка Мирей, в девичестве Тибо-Леклерк, я ее, конечно, никогда не видел. Мой дед был чистокровный француз, хоть звался Михаэлем, а не Мишелем. Однако он женился на немецкой девушке, и мой отец поступил так же. Только подумайте, следующей француженкой почти через сто лет будете вы!
– Хоть я и наполовину бретонка, – засмеялась Клеми.
– Тем лучше, – он тоже улыбнулся. – Но предлагаю на этом закончить с предками. Сначала наша мать, а потом и я утомили вас гугенотской историей. Со временем вы узнаете все, что захотите знать, здесь все равно никуда от нее не скрыться.
– Мне не верится, что в Ла-Рошели теперь мой дом, – вздохнула Клеми. – Здесь очень красиво, но все чужое, не такое, как у нас в Нанте. И в целом городе я не знаю никого, кроме Макса, вас, Шарлотты и вашей матушки. Мама и папа вернутся в Нант, а я останусь совсем одна.
– Это ненадолго. Уже завтра у вас появятся знакомые и друзья. Наша община маленькая, вам все будут рады.
– Фредерик, мне жаль, что вы послезавтра уедете! – вдруг вырвалось у Клеми. Это прозвучало так отчаянно, что она даже отвернулась, чтобы не выдать себя еще больше.
– Мой дом в Париже, – ответил он. – Но когда-нибудь я вернусь насовсем. Лет через тридцать, не раньше. Сниму комнату в апартаментах на Сент-Клер, возле лицея, и буду проводить свой досуг за чтением, прогулками, дружескими беседами и благочестивыми размышлениями.
Когда Клеми решилась на него посмотреть, она увидела, что он смеется.
– Апартаменты? То есть меблированные комнаты? Но почему не свой дом или квартиру? Ведь женитесь же вы когда-нибудь? – опять осмелела она.
– Ну, это маловероятно.
– Простите, – пробормотала Клеми. – Я опять что-то не то сказала…
– Да не за что тут просить прощения.
Он по-прежнему смотрел на нее с улыбкой. Клеми подумала о том, что улыбка у него странная, не такая, как у других знакомых ей людей. Чуть сумрачная, насмешливая, не сказать даже, что располагающая. Но при этом почему-то он внушает ей полное доверие. Такой человек не будет льстить и стараться понравиться, он весь перед ней на виду. И сердиться на нее тоже не станет, даже если она спросит лишнее. Просто ответит или не ответит, и дальше будет разговаривать как ни в чем не бывало. Вот бы узнать про актрису, с которой, по словам Шарлотты, он встречался. Был, наверное, в нее влюблен? А она в него? Почему они расстались? Нет, это он, конечно, не расскажет... И Клеми не осмелится спросить. Да почему ей вообще это интересно? Почему накануне своей свадьбы она стоит – поздним вечером! – в незнакомом городе на пустой набережной, наедине с человеком, которого совсем не знает, и придумывает повод за поводом, чтобы не идти домой?
Внезапно Клеми испугалась. Вдруг их кто-нибудь здесь увидит и какая-нибудь кумушка расскажет Максу? Нет, это просто ужасно, не успела она выйти замуж, а у нее уже появляются какие-то тайны от будущего мужа. Конечно, она сама ему завтра все расскажет, они с Фредериком ведь ничего дурного не делают. Просто стоят и разговаривают. Почти ночью. Вдвоем. Она закуталась в его сюртук и все равно дрожит – не от холода, а от волнения. И этот умный, серьезный мужчина говорит с ней как с равной. Она готова хоть всю ночь стоять рядом с ним и слушать, не только потому, что ей интересно, хотя ей действительно интересно, – его присутствие как будто возвышает ее в собственных глазах, его внимание делает ее достойнее, умнее. Шарлотта, наверное, от его речей закатила бы глаза к небу: «Наш Фред способен даже мертвого еще раз уморить!» А Клеми украдкой поглядывает на Часовую башню и понимает, что время летит стремительно, скоро им придется прощаться. Завтра она выйдет замуж и никуда шагу не ступит без Максимилиана или без свекрови и золовки. И этот вечер для нее не повторится уже никогда...