– Понимаете, Клеми, чтобы серьезно заниматься наукой, все остальное лучше сразу отдать. Сделать один выбор на всю жизнь, а не разрываться ежедневно между научными занятиями и семейными обязанностями, – сказал Фредерик. – А мне даже выбирать не пришлось, ничего другого я для себя никогда и не хотел. Еще мальчишкой я читал исторические романы, и каждый раз поселялся в них, обживался и перевоплощался, подбирал деталь к детали, достраивал эти миры в своем воображении. А потом в тринадцать лет я прочитал «Историю цивилизации в Европе» Гизо и почувствовал себя так, будто тайком пробрался на корабль, плывущий в далекие прекрасные страны. И пока я читал, я видел не только редкости и чудеса тех земель, мимо которых мы проплывали, но и все те усилия человеческого ума, которые заставляют корабль держаться на воде и прокладывать верный курс через все бури и течения. Мне показалось, я понял, как это сделано, что это такое – быть историком. И с этого момента я знал, что сам должен стать историком. Все претензии за свою неудачно сложившуюся, по мнению матери и сестры, судьбу могу адресовать лишь Франсуа Гизо, а потом Адольфу Тьеру, Эдгару Кине и Алексису де Токвилю[1], – он снова улыбнулся.
– И все это время вы один? – она запнулась и покраснела.
– Редкие уступки собственной слабости и мне не чужды, – ответил Фредерик, не изменившись в лице, – однако я знаю себя достаточно хорошо, чтобы понимать, что мне позволено, а что не позволено… Жизнь у меня заполнена до предела. Читаю лекции в Коллеже, читаю маленький курс в Сорбонне, потом архивы, библиотеки, а по субботам еще и в школе преподаю. Знаете, – мечтательно произнес он, – даже странно представить, что уже послезавтра я поеду в Фонтенбло, буду жить в маленьком домике на краю леса, и наконец-то позволю себе бесцельно бродить где хочу и спать сколько вздумается.
Часы на башне пробили десять.
– Нужно идти, – вздохнула Клеми. – Как бы мама сама не побежала искать церковь. Она ведь думает, что мы там разговариваем с пастором. Я даже не представляю, что она сделает, когда меня там не найдет. Простите, пожалуйста, Фредерик, это я виновата. Вы уже несколько раз предлагали вернуться.
– Нет уж, кроме меня других виноватых тут нет. Обрадовался, дурень, что юная девушка смотрит на меня с таким вниманием, и забыл обо всем на свете. Разболтался, будто в аудитории со студентами. Я сейчас проведу вас коротким путем, и мы через несколько минут будем у отеля. Держитесь за меня. Ох, какая рука у вас холодная, вы все-таки замерзли? Клеми? Что с вами, дорогая Клеми?
Она молчала. Мысль, которая вертелась в ее голове, была слишком непривычна и сложна для нее, выразить ее словами было трудно и неловко. Фредерик ей нравился, и она безошибочным инстинктом девушки, которой много раз говорили, что она красива, чувствовала, что нравится ему. Но дело было не только в этом. Когда он обеспокоенно склонился над ней, и она увидела совсем рядом его лицо, уже начинающее увядать, лицо человека, нисколько не растратившего себя к тридцати трем годам, знавшего в своей жизни почти исключительно умственные радости, она испытала к нему в одно мгновение и восхищение, и жалость, и нежность. «Что, если бы это с ним я познакомилась первым?» – вдруг подумала Клеми.
Они шли молча и быстро. Слишком много и так уже было сказано, и еще больше – не сказано, но понятно без слов. И вдруг перед самым поворотом на Сен-Клод в переулке внезапно раздались чьи-то шаги. Фредерик не успел ничего предпринять и даже подумать о том, чтобы что-то предпринять, как перед ними появился низенький, полный немолодой человек в толстых очках и в темном костюме с белой вставкой под воротником – колларом. Он приподнял шляпу.
– Господин пастор! – Фредерик смутился, но обрадовался.
– Ты?! В такой час, да еще и не один? А мне казалось, это Максимилиан завтра женится, а не ты, или я чего-то не знаю? – весело заговорил пастор. – Это ведь мадемуазель Андрие, не правда ли?