Клеми подтвердила, что это она.
– Половина города явилась ко мне сегодня вечером, чтобы рассказать, какая красавица невеста Макса, и во что одета ее мать, и как выглядит ее отец, и где они остановились, и что мадам Декарт подавала на ужин. Последнее, правда, для меня не новость. Мадам Амели сама приглашала меня к вашему столу, но я не смог прийти из-за того, что Джанет именно сегодня затеяла генеральную уборку. Опасно оставлять ее одну в церковной библиотеке. Фредерик не даст соврать. Джанет перешла ко мне вместе с церковью по наследству от пастора Декарта. Ваш спутник, мадемуазель Андрие, наверняка помнит, как она выбросила всю переписку его отца с главой церковного округа по поводу покупки новой фисгармонии вместо старой, у которой износились меха. «Мадам Кавалье, ну почему вы решили, что это ненужные бумаги?» – схватился тогда за голову Жан-Мишель. А Джанет заявила, что его преподобие сам виноват, потому что важные бумаги не пишутся таким корявым и некрасивым почерком. Почерк и у Жана-Мишеля, и у суперинтенданта, преподобного Шампьена, был, надо сказать, далек от вершин каллиграфии.
– И что же дальше? – не вытерпела Клеми, слегка фраппированная таким началом знакомства с пастором.
– Известно что. Раз мадам Кавалье выбросила подписанную суперинтендантом смету, фисгармонию нам не купили. Только пару лет назад мы наконец смогли купить новый клавесин, и дочка Джанет извлекает из него очень недурные звуки, завтра сами услышите. Виноват, я не представился, но вы и так уже поняли, что я здешний пастор. Зовут меня Шарль Госсен.
Клеми все еще стояла, вцепившись в руку Фредерика, но болтовня преподобного Госсена, которого она представляла гораздо более неприступным, ее обезоружила. Она улыбнулась и пролепетала в ответ что-то похожее на «очень рада».
– Ну вот что, Фредерик, – сказал пастор Госсен, – я похищаю у тебя эту юную особу. Сам отведу ее к родителям. Моя репутация вне подозрений. Тебе, чтобы заработать подобную, надо продолжать в таком же духе еще лет тридцать пять, – он рассмеялся и примирительно похлопал его по руке, хотя тот и не думал обижаться.
– Спокойной ночи, Клеми, еще раз простите, что я отнял у вас столько времени, – сказал Фредерик, принимая назад свой сюртук.
– Спокойной ночи, Фредерик.
Пастор смотрел на них с озадаченной улыбкой. Что-то в их голосах, позах, выражениях лиц, в какой-то едва уловимой интимности между ними не понравилось пожилому священнику. Придраться было не к чему, он слишком хорошо знал сына своего друга. Однако поговорку о тихом омуте и чертях тоже никогда не забывал.
– Кто завтра ведет невесту и ее родителей в церковь? – спросил Шарль Госсен.
– Я, – ответил Фредерик.
– Думаю, мы поступим по-другому. Фред, ты мне и здесь понадобишься. А семью невесты лучше сопровождать кому-то не со стороны жениха. Думаю, что вряд ли мы найдем кого-то лучше Жослена Планше, старосты. Он такой солидный, важный господин, не то что я! На вид – настоящий бригадный генерал. И не скажешь, что сделал состояние на рыбных консервах, – пастор беззлобно рассмеялся. – Ну а завтра утром я сам за вами зайду, дорогая мадемуазель Андрие. Не волнуйтесь из-за конфирмации, обещаю, это будет совсем не страшно. Полчаса мне хватит, чтобы рассказать, в чем суть нашей веры, потом вы скажете, согласны с этим, или не согласны, или что вы готовы еще подумать, и на этом мы покончим с формальностями. По-настоящему вы все поймете только со временем, через год или два. Спешить нам некуда и незачем. – Пастор подхватил сникшую Клеми под руку и обернулся к Фредерику. – А ты беги домой и постарайся отдохнуть, мой мальчик. Завтра у всех нас будет непростой день.
Пока Фредерик шел домой по улицам Сен-Клод и Вильнев, он думал о том, что о пасторе Госсене давно уже никто не говорит, как говорили пятнадцать лет назад, что он любит разыгрывать из себя шута горохового. Все знают, что его болтливость сочетается с настоящей добротой и весьма острым, проницательным умом. Он сразу оценил обстановку и мягко, без нотаций, но решительно развел их с Клеми в разные стороны. Ловко это у него получилось. Фредерик чуть поморщился от недовольства, не пастором, конечно, а самим собой. Он вел себя настолько вызывающе, что получил заслуженный щелчок по носу. Кто это сегодня утром по дороге в Маренн с умным видом рассуждал о смирении и аскезе? Вот завтра и будет повод проверить, как он с этим справится.