Пастор вытер глаза платком. Все почтительно помолчали.
– Слушайте же: «...и благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею». А теперь идите и выполняйте его завет! – добавил Шарль Госсен уже обычным, не богослужебным голосом и рассмеялся. Лили снова ударила по клавишам и заиграла что-то светское или почти светское, чтобы все смогли сбросить напряжение и настроиться на свадебный ужин и танцы. Все еще держась за руки, молодые спустились в церковный зал.
Амели в закрытом платье винно-красного бархата, роскошном, хоть и не очень подходящем для такого жаркого дня, обняла сына и милостиво кивнула его жене. Она была недовольна церемонией, но заключительные слова пастора ее растрогали. Шарлотта подошла и поздравила молодых со скучающим видом – свадьба состоялась, никакого скандала не случилось. Мария Андрие в скромном платье в клетку и, единственная из присутствующих дам, в чепце вместо шляпы и без перчаток, заключила в объятия свою дочь, но не решилась даже протянуть руку Максимилиану – как он и пообещал вчера, наедине с Андрие-старшими он не разговаривал. Только Фернан не чувствовал неловкости. Он стоял, прислонившись к колонне, его круглое красное лицо сияло, и всем своим видом он показывал, что он тут как раз главнее всех. Если бы он не отдал Клеми, разве состоялось бы все остальное? То-то!
Фредерик занял место в одном из последних рядов и на всем протяжении свадебного обряда ни разу не изменился в лице. Перед началом церемонии, в ожидании невесты Макс успел ему сказать: «Не понимаю, какая муха укусила Клеми! Представляешь, когда сегодня я пришел к ней после конфирмации, чтобы обсудить порядок свадебной церемонии, она сказала, что не знает, хочет ли выйти за меня замуж. Кое-как я ее успокоил, объяснил, что она просто переволновалась. Наверное, обиделась, что я вчера убежал от нее на мальчишник. И мать злится за то, что Клеми после конфирмации не надела крестик, который она ей подарила, отказалась снимать свой. Пастор сказал, что ничего страшного, пусть оставит, это ведь ее единственная память о доме и о родителях. А наша мать как увидела ее с католическим крестиком вместо гугенотского, от бешенства стала одного цвета со своим платьем».
Он молча выслушал жалобы жениха, с безразличным видом встретил появление невесты. Немного удивился, когда пастор после слов: «Пусть тот, кто знает, из-за чего эти двое не могут пожениться, скажет это сейчас или не говорит никогда» всерьез принялся обшаривать близорукими глазами гостей и задержался на его лице – он что же, думал, Фредерик сейчас встанет и расстроит свадьбу своим признанием, что сам влюбился в невесту? Даже если бы это было так – а это вовсе не так, просто она вчера внезапно, через шестнадцать лет, напомнила ему Элизу, и он немного поддался меланхолии, – он бы не устроил скандал в церкви. Если он когда-нибудь даст этим людям повод для сплетен и пересудов, то, наверное, вообще никогда больше не вернется в Ла-Рошель.
Максимилиан и Клеми пошли по ковровой дорожке к выходу из церкви, а присутствующие устремились за ними. Фредерик не стал торопиться. Сейчас церковь опустеет, старшие Андрие и мать с Шарлоттой пойдут вместе с молодыми регистрировать брак в мэрию, а гости разойдутся по домам – переодеваться к ужину и танцам. О нем все забыли, и сейчас он спокойно уйдет домой. Оставит в комнате у Макса чек, который уже выписал сегодня утром, свой свадебный подарок (сумма была почти на пределе его возможностей, но Максимилиан со своей женитьбой и так влез в долги, нельзя ему не помочь), и записку с извинениями. А потом соберет чемодан и уедет шестичасовым поездом. Он обещал Шарлотте, что будет ее кавалером на свадьбе, и она, конечно, теперь обидится, но он как-нибудь объяснит, почему должен уехать, придумает что-нибудь, скажется больным. Он просто не может здесь остаться.