Он вернулся к Эдит. Пока пробирался к ней, мать поймала его за руку, отвела в сторону и тоже сказала про собственный дом в Бордо и пять тысяч годового дохода. К тому же мадам Марсан всего двадцать восемь лет и она очень недурна. «Я вижу, вы подружились, – сказала мать. Он еще ни разу не видел, чтобы она так сияла. – Не мне давать советы моим взрослым сыновьям, но я бы на твоем месте пригласила ее завтра в кафе «Паскаль» на чашку кофе». А потом Амели добавила такое, что Фредерик заподозрил свою мать, свирепую трезвенницу, в том, что она перебрала наливки: «И, кстати, не планируешь ли ты позвать ее к себе в Фонтенбло?».
– Здесь очень душно, я хочу выйти на воздух, – сказала Эдит. Он вывел ее на лестницу. Но она не пошла вниз, а неожиданно скользнула в темную нишу за портьеру и потянула его за собой. – Постоим здесь. У меня кружится голова. Что бы ты обо мне ни думал, я не привыкла к таким вечеринкам. В Бордо у меня очень тихая жизнь, почти такая же затворническая, как у тебя в Париже. Тссс, кто это?..
Мимо них прошли в обнимку Макс и Клеми. До них долетел шепот новобрачной: «Пожалуйста, не здесь...» Когда внизу хлопнула дверь, Эдит усмехнулась.
– Ты не завидуешь брату? – спросила она.
Фредерик молчал.
Она взяла его руку и положила к себе на грудь. Ее глаза блестели.
– Не бойся меня, – прошептала она.
Он молчал и не шевелился.
– Ты же не будешь отрицать, я красивая, – продолжала Эдит. – К тому же не бедна, и у меня есть характер. Такие женщины всегда пользуются вниманием мужчин, и выбор у меня есть, можешь мне поверить. Я бросилась к тебе не от отчаяния.
– Я знаю, – сказал он.
– Ты мне с детства нравился, еще когда был лицеистом, – улыбнулась она. – Не поверишь, я просила маму по субботам погулять со мной по улице Августинцев, чтобы хотя бы пару раз пройти мимо книжной лавки нашего будущего пастора Госсена и увидеть, как ты там сидишь, склонившись над каким-нибудь толстым томом, не замечая никого вокруг. В то время я бы не решилась тебе признаться. Ты бы не принял всерьез девочку в смешных коротких платьях и с цыпками на руках. А сегодня я увидела тебя и поняла, что ты совершенно не изменился. В тебе все та же чистота. Я была такая же, как ты, но за восемь лет своей взрослой жизни все это растеряла. Ты даже не представляешь, кто за мной увивается, чего мне стоит держать на расстоянии всех желающих взять на себя управление капиталом и домом прекрасной беспомощной молодой вдовы, и никого из них не сделать врагом, потому что стоит пойти сплетням – я пропала. Бордо – почти такая же деревня, как Ла-Рошель. Все, все, с кем я росла и кого помнила невинными детьми, теперь ловчат, лгут, лицемерят. Только к тебе грязь не пристает. Почему?
– Ты слишком хорошо обо мне думаешь, Эдит, – возразил Фредерик.
– Нет... Не спорь, мне виднее... Скажи, ты успел узнать женщин?
– У меня невеликий опыт, – осторожно сказал он, – но все-таки его чуть больше, чем полное отсутствие.
Несколько минут они стояли молча. Фредерик чувствовал, что Эдит собирается с духом. На всякий случай он сделал шаг в сторону.
– Фредерик, давай я не буду ходить вокруг да около и скажу как есть? – наконец решилась она. – Мы с тобой могли бы помочь друг другу. Ты можешь избавить меня от всей этой толпы кровососов, которая вьется вокруг меня и моего состояния, а я... Наверное, сегодня я показалась тебе недалекой и развязной. Честное слово, я не такая. Провинциальная кокетка – это только маска, которую я вынуждена носить. На самом деле я настоящая жена-мироносица, верная и преданная, только не всякому мужчине стану «служить имением своим». А вот тебе могла бы, но ты вряд ли согласишься...
– Задача на логику, – сказал Фредерик. – Вроде школьного софизма «Один лакедемонянин сказал: все лакедемоняне лживы». Тот, кто согласится, чтобы ты служила ему имением своим, будет недостоин. Прости, Эдит.