– Все в порядке, господин пастор.
Они шли по набережной Дюперре. Шарль Госсен вскинул глаза на часы.
– Брак давно свершился, – пробормотал он. – Теперь будем ждать наследников.
Фредерик промолчал.
– Не огорчайся, мой мальчик, – неожиданно похлопал его по плечу Госсен. – Судьба непостижима. Ее потери и награды невозможно предугадать. И всем нам остается только одно – делать то, что у каждого из нас лучше всего получается.
– Я так и живу, господин пастор.
– И я тоже. Но я умею только читать книги, смотреть на людей и думать про них разные глупости. Так и думаю целыми днями о том, о другом... Мыслю, следовательно, существую, – верно, мсье Декарт? Иногда я просто не понимаю – зачем? Перестал бы думать, перестал бы и существовать, и давно лежал бы в могиле, счастливый, рядом с моей Огюстиной.
– Знаю, господин пастор.
– Нет, не знаешь, – покачал головой священник. – Ты пока живешь как будто во сне. Словно до сих пор не стал еще вполне взрослым, хотя давно разменял четвертый десяток. Твои лекции – это очень важно, твои книги – я все их читал. Но в них только рассудок, я не нахожу там твоего сердца. Знаю, когда-нибудь ты станешь собой, но для этого тебе еще придется многое испытать. Я дам совет, хоть ты его не просил. Не беги от жизни, не пытайся спрятаться. Великое счастье и великое горе, а не ровная жизнь без страстей – вот зачем мы живем. Ты рискуешь ничего не понять о себе самом, если страсти пролетают мимо или задевают тебя по касательной. Людьми нас делают грех и раскаяние, а вовсе не добродетель.
– Почему вы считаете, что я живу ровной и безмятежной жизнью, не зная ни горя, ни радости? Разве вы забыли? Мюриэль... Потом отец...
– Да, да... Я помню. Но это только одна сторона...
На пороге своего дома пастор обнял Фредерика.
– Мне кажется, теперь ты долго не появишься в Ла-Рошели... Иди, мой мальчик, своим путем и не слушай никого, особенно меня. Забудь. Все равно Бог устроит все так, как для тебя лучше.
«Разве Бог устроил для вас лучше, господин пастор, когда отнял у вас любимую жену?» – хотел спросить Фредерик, но промолчал. Два часа были на исходе. Он повернул назад и пошел на улицу Бон-Фам, где жил староста Планше. Усмехнулся: улица Добрых Женщин – воистину, лучше не придумаешь для его сегодняшнего приключения.
Однако по мере того, как расстояние между ним и домом Эдит Марсан сокращалось, его решимость слабела. Дело было не в его трусости. Точнее, в ней, конечно, но не в нынешней трусости, а в той, которую он проявил вчера. Легко было посмеяться над собой из-за внезапного порыва сделать предложение едва знакомой девушке. Однако чем больше времени они проводили вместе, тем больше крепла между ними странная связь, тем приятнее ему было ее общество, тем сильнее хотелось оберегать это юное создание. Вчера еще не поздно было все изменить. Фредерик видел в ее глазах ту отвагу, которой не хватило ему самому. Он мог бы признаться полушутя-полусерьезно, не теряя лица: «Если бы я мог, я бы сам на вас женился», и в худшем случае она бы смущенно улыбнулась и сказала, что ей лестно, но он опоздал. А в лучшем случае через много лет он рассказывал бы внукам, как похитил их бабушку прямо из-под венца... «Тебе самому-то не смешно, Декарт? Если бы она сказала «да», ты бы в следующую секунду перепугался: «Что же я наделал?» и заоглядывался бы по сторонам в поисках выхода…» Даже просто подумать о таком, и то неловко. Жовиальный патриарх, отец семейства – это не его судьба. А где она, в чем она? Его путь сейчас освещали только крупные августовские звезды да портовые огни, и этот путь вел его не в спальню Эдит Марсан, а куда-то совсем в другие дали... Фредерик будто бы со стороны увидел себя перед калиткой дома Планше. Нажал – она поддалась. Он знал, что Эдит в пеньюаре стоит сейчас у окна и смотрит на эту дверь, ждет, не придет ли она в движение. Он в страхе захлопнул калитку и пошел, потом побежал прочь от этого дома, наказывая себя сразу за все, за всех – за Эдит, за Клеми, за Макса... Через час он, конечно, пожалеет, но в эту минуту выбора у него не было.
Он шел, не разбирая дороги, на запад от жилых кварталов Ла-Рошели, и осознал, что происходит, только когда увидел на воде силуэты рыбацких лодок. Спустился к причалу. У самой воды в старом матросском бушлате сидел на корточках и курил тот человек, которого только и осталось повидать Фредерику, прежде чем он уедет из города.