С дочерей мысли Амели переключились на сыновей. Максимилиан все делает как надо и когда надо. Выпустился с дипломом инженера, вернулся домой, получил хорошую работу, теперь женится. Да, невесту мог бы найти получше, чем эта дочка каменщика. Но все-таки сын не стал жить с ней во грехе, а сочетается законным браком и даже убедил свою Клеманс перейти в реформатскую веру! Бог знает, как ему это удалось, католические семьи на такое соглашаются крайне редко и неохотно. Именно поэтому мадам Декарт – пока еще единственная, но это ненадолго, послезавтра в три часа дня на свет явится молодая мадам Декарт, а ее, Амели, отныне за глаза все будут называть с прибавлением к ее фамилии слова «старая», – в конце концов сменила гнев на милость. Вот доказательство, что ее слово для детей многое значит – и Максимилиан выдохнул с облегчением, и Фредерик сказал: «Совсем другое дело», когда она объявила, что примет родителей невесты в своем доме и на венчании сама поведет сына к алтарю. Амели привычно говорила «в своем доме», хотя помнила, что этот дом не ее, Жан-Мишель Декарт завещал его сыновьям с оговоркой, что мать имеет право оставаться в нем пожизненно, а сестра – до замужества.
Фредерик – вот уж кто в их семье «темная лошадка». О нем Амели почти ничего не знает, только догадывается, что в свои тридцать три года вряд ли он ведет монашескую жизнь. Но Париж Парижем, а здесь он ни разу и ни в чем не отступил от приличий. В Ла-Рошель всякий раз приезжает безмятежным, как школьник на каникулах, на прямые вопросы отвечает, что много работает и ни в кого не влюблен. Даже если в Париже у него кто-то есть – наверняка есть, хотя в случае с Фредериком можно строить самые невероятные предположения, он ведь пошел в отца и во всех этих Картенов и Сарториусов, ненормальных через одного, – работа для него на первом месте. Пожалуй, из младших Декартов он тверже всех усвоил, что пока человек трудится, он не может согрешить.
– А твоя хористка? Вы расстались? – тихо спросила Шарлотта, и Амели опять навострила уши.
– Еще перед Пасхой, – ответил Фредерик.
– Грустишь?
– Я все равно не мог дать ей то, что она хотела. Теперь она счастлива, в следующем месяце выходит замуж, прислала мне вырезанное из газеты брачное объявление.
– Значит, не так уж и счастлива. Была бы счастлива, она бы о тебе просто забыла. Ну, а ты?
Он пожал плечами. Лицо его было спокойно. Шарлотта вздохнула.
– Ты только представь себе, Фред: где-то вот точно так же, как я, томится от скуки девушка, предназначенная тебе в жены, а ты ничего не делаешь для того, чтобы избавить ее от этой жалкой участи.
– Мне не нужна девушка, которая томится от скуки в ожидании, когда ее возьмут замуж. Со мной ей вряд ли станет веселее, так же, как и мне с ней… Ладно, давайте ваши шторы, – напомнил Фредерик, желая сгладить невольную резкость. Он ловко влез на лестницу и отцепил гардину. – Что сюда повесить?
– Белые канифасовые шторы, сейчас принесу. – Амели ушла в бельевую. Фредерик все еще стоял на лестнице. Ему захотелось подурачиться, он поднялся на верхнюю ступеньку, раскинул руки и сделал «ласточку» на одной ноге.
– Осторожно, не задень ногой люстру! – крикнула Шарлотта. Потом задумчиво добавила: – Ты ведь обожаешь горы. Помнишь, как отец первый раз свозил нас на каникулы в Перигор? Нам с Максом было по пять лет, тебе пятнадцать, Мюриэль семнадцать. Ты увидел людей, которые карабкались по узенькой тропе, опоясывающей отвесную скалу над Дордонью, и встал на этом месте как вкопанный, не захотел уходить, а потом заявил, что сам полезешь. Отец нашел другое место, где тренировались новички, и разрешил тебе попробовать. Через день ты уже лазил по той самой тропинке. Оказалось, у тебя отличные данные – хороший рост, легкость, цепкость. И ты совсем не боишься высоты.
– Это самое главное, – сказал Фредерик. – Зато глубины боюсь, матрос из меня совсем никудышный. Плавать и нырять научился, но морем все равно предпочитаю любоваться с берега. К чему ты все это вспомнила, Шарлотта?