– Сент-Анук, господа! Остановка! – кучер застучал в перегородку между собой и пассажирами.
Максимилиан на толчок не реагировал, продолжал спать, пришлось потрясти его за плечо. Пока он тер глаза, Фредерик выбрался из кареты, расправил ноги. Плащ уже можно было свернуть и положить в багажную сетку – день разгорался, начиналась обычная августовская жара. Крошечный постоялый двор выглядел очень скромно, но на кофе и завтрак позволял надеяться.
Кучер напомнил, что провести здесь придется не меньше часа, и занялся лошадьми. Максимилиан и Фредерик сели за стол в тени, закурили. Вышла хозяйка в белом фартуке, сказала, что кофе сейчас сварит, и если господам угодно, накроет им английский завтрак: подаст яичницу, бекон, шпинат и копченую рыбу. Стоить это будет столько-то (она назвала сумму, от которой Фредерик изумленно поднял брови), а если господа не хотят, то они могут удовольствоваться хлебом с маслом и конфитюром. Макс прервал ее и сказал, что господам угодно всё – и яичницу с беконом, и шпинат с копченой рыбой, и хлеб с маслом, да и конфитюр не повредит. Фредерик улыбнулся. Сам он был согласен на скромный завтрак, но не младший брат, в котором жизнь и молодость бьют ключом, и который, к тому же, много и тяжело работает.
На стол, кружась, упал засохший лист. Небо над головой было почти неестественно ярко-синее. Всего в полукилометре отсюда с рокотом подтачивал берега неумолкающий океан. Несмотря на эту синеву и на яркое солнце, в воздухе повеяло осенью, и Фредерик, глядя, как младший брат с жадным наслаждением поглощает свой завтрак, смутно почувствовал, что его собственная молодость уже почти прошла...
Если в этом смысле он вообще когда-то был молод. Десять лет назад ему тоже было двадцать три, как сейчас Максимилиану, и это была счастливейшая пора его жизни. Он был студентом четвертого курса, ему прочили блестящую карьеру, он получал именную стипендию Французской Академии, на курсе его называли, кто с восхищением, кто с завистью, «тот самый Декарт». И он уже почти год встречался с Колетт, своей первой любовницей – своенравной, неверной и прелестной. Но никогда он не умел испытывать вот такого, как Макс, наслаждения от чего бы то ни было, кроме процесса познания и радости открытия. Никогда, даже в самые юные годы, он не знал страстной тяги к телесным удовольствиям, будь то пища или плотская любовь. И когда он заговорил, голос его был строгим.
– Я хочу, чтобы ты заранее рассказал мне хоть что-нибудь об этой молодой особе, – сказал Фредерик. – В июне мать напугала меня своим письмом. Расписывала твой выбор самыми черными красками, умоляла срочно приехать, побеседовать с тобой на правах старшего мужчины в семье и отговорить от этой женитьбы. Ехать в Ла-Рошель мне было некогда, я принимал экзамены. И я отказался вмешиваться. Сказал, что ты уже взрослый человек, твое решение – не наше дело. Мать осталась недовольна, но с ней я больше это не обсуждал. Однако я хотел бы узнать от тебя, что за женщину ты вводишь в нашу семью, прежде чем увижу ее своими глазами.
– Мать с ней даже не знакома, – проворчал Максимилиан, – а уже сделала из нее чудовище. И Шарлотта туда же. Хорошо, что хоть ты выше предрассудков. Что я могу тебе сказать – она красавица, Фред. И она добрая, милая, неиспорченная девушка со строгим воспитанием. Конечно, совсем необразованная, манеры оставляют желать лучшего... но ведь это неважно, правда?
– Боюсь, Макс, я не настолько демократ. Для меня было бы важно. Но дело сейчас не только в тебе. Вы оба понимаете, что мезальянс – это не только холодный прием у родителей и венчание в пустой церкви? Эту проблему вы уладили, но осталось еще кое-что. Каково будет твоей Клеми, когда ты вернешься к работе, а она останется в доме на улице Вильнев с матерью и Шарлоттой, и они будут целыми днями высмеивать ее за вульгарные манеры и неправильное произношение?
– Не сомневаюсь в нашей матушке и особенно в сестре… Так ты тоже считаешь, что я должен был сделать ее своей любовницей вместо того, чтобы жениться? – вспыхнул Максимилиан.
– Ну-ну, не кипятись. Но на мой вопрос ты так и не ответил.
– Ты на мой тоже. Думаешь, я потерял голову и женюсь потому, что иначе не мог добиться от нее близости? – не унимался брат.
– Признаюсь, я так и подумал. Буду рад ошибиться.
– Да что ты обо всем этом знаешь! – фыркнул Максимилиан. – «Признаюсь, я так и подумал!» – передразнил он брата, манерно растягивая слова. – Сам вообще ни на что не можешь решиться, а туда же, мораль мне читать на правах старшего.