Фредерик почувствовал, что у него краснеют уши, и отвернулся. Как же легко его смутить! Интересно, – вдруг подумал он, – сколько женщин было у Макса до встречи с будущей невестой. Почти наверняка больше, чем у него самого. Между расставанием с Колетт и знакомством с Эмили он три года, два в Морьяке и один в Ла-Рошели, провел в полном целомудрии, потому что иначе было невозможно – он был школьным учителем и не мог рисковать репутацией, а в этих небольших городах его жизнь проходила у всех на виду. Теперь вот Эмили ушла, так и не дождавшись от него предложения и кольца, и он снова один, в чем, в сущности, нет ничего удивительного... В свои годы он понятия не имеет, как знакомиться с женщинами, сокращать дистанцию, флиртовать. С Колетт они сначала долго были просто друзьями, а потом она сама его соблазнила – и целых два года им было хорошо вместе, но записать эту победу на свой счет будет едва ли правильно. С Эмили получилось немного по-другому, с ней он познакомился поздней осенью 1862 года в доме университетских друзей, веселом и гостеприимном, где вино лилось рекой, а хозяева увлекались домашним театром и любили разыгрывать с гостями драмы и комедии. Фредерику и Эмили выпало воплотить сцену из «Мизантропа»[2] между Альцестом и Селименой. Он, лишенный актерских способностей, играл самого себя, но Эмили оказалась умелой актрисой и отличной партнершей. Она сама наслаждалась игрой и мягко направляла его на сцене, так что он скоро тоже почувствовал себя увереннее, голос зазвучал естественнее, движения стали не такими скованными, – он с изумлением понял, что получает от всего этого удовольствие. Им долго хлопали, и он осмелел до такой степени, что прямо на сцене перед зрителями поцеловал Эмили-Селимену в круглую горячую щеку, а потом и в губы. Дело довершила бутылка молодого божоле. Домой они уехали вдвоем, и с того вечера целых четыре года надолго уже не расставались, хотя вместе никогда не жили, встречались далеко не каждую неделю, и все попытки молодой женщины поговорить об их будущем Фредерик аккуратно сворачивал. Ему очень нравилась Эмили, но он не собирался на ней жениться, потому что вообще не хотел ни на ком жениться. Куда больше, чем семья и дети, его интересовала книга «Повседневная жизнь Парижа времен Генриха IV», которую он тогда писал.
Теперь он стал старше, у него совсем другие знакомые. В такие дома, как раньше, его больше не зовут – после выхода книги о Генрихе IV и «Истории Фронды» он стал слишком известен, друзьям студенческих лет теперь почему-то с ним неловко. Ну а там, где он сейчас бывает, в домах представителей старой профессорской касты, университетской «меритократии», напиваться не принято, на домашний театр там смотрят как на площадной балаган с Полишинелем, а за дочерьми и племянницами хозяев можно ухаживать, только имея в виду брак. Причем католический брак.
Пришло время упражняться в аскезе, потому что других вариантов у него просто нет. Он сгорает от стыда, стоит ему только представить себя флиртующим. Флиртовать – все равно что мошенничать. Разве это честная сделка – хотеть от женщин близости, не предлагая взамен то, к чему они все стремятся? «Я должна устроить свою судьбу, еще немного, и будет поздно», – откровенно сказала ему Эмили. Он тут же принял ее довод и отступил, позволил ей уйти. А что тут скажешь? «Между нами ничего не изменится, но ты все равно останься, потому что я к тебе привык и не хочу больше никого искать»? Если так, то ему же хуже! К счастью, это было не так. Он не тяготился одиночеством, в гостях у семейных знакомых быстро уставал от чужого присутствия и с удовольствием возвращался в свою пустую квартиру, в уютный холостяцкий мирок. Но все-таки в те далекие дни, когда он встречался со своими подругами, яркими, остроумными и уверенными в себе женщинами, мир казался ему гораздо более радостным местом, чем нынче.
Кучер издали помахал им рукой, приглашая обратно в дорожную карету. Экипаж тронулся. Фредерик все еще молчал.
– Фред?.. Ты не сердишься?
Он встретился со взглядом брата и выдавил улыбку.
– Да нет, я просто задумался. Возвращаясь к нашему разговору – разве доктор обязан сам переболеть всеми болезнями, чтобы получить право выписывать рецепты, Макс? Я много читал о человеческой природе, и я умею наблюдать. Поверь мне, из неравных браков редко получаются такие союзы, в которых мужа и жену на долгие годы объединяют любовь и взаимопонимание.
– И много ты видел таких союзов? – покачал головой Максимилиан. – Лично я – только один. Пастора Госсена и покойную мадам Госсен. Да, они не могли друг на друга насмотреться. Гуляли по набережной, держась за руки, и без конца разговаривали о книгах, об искусстве, о природе, о каких-то заумных философских вещах. А что было потом, ты знаешь? Тебя ведь здесь не было, когда мадам Госсен умерла? Меня тоже не было, но я слышал от матери, что пастор Госсен едва не помешался от горя. Люди говорили, что он целовал свою мертвую жену, чтобы тоже заразиться и умереть. А когда ему это не удалось, он продал свой дом и половину денег раздал на благотворительность со словами: «Мне это не нужно, жить без Огюстины я все равно не буду. Господь милосерден, и если не сегодня, так завтра меня приберет». Раздал бы и вторую половину, если бы не вмешалась племянница. Она как раз собралась замуж за Мартеля и заявила, что раз ему самому ничего не нужно, пусть лучше отдаст ей эти деньги, чтобы семья Мартелей не вздумала ее унижать за слишком скромное приданое. Четыре года прошло, а старик Госсен до сих пор еще не вполне оправился. Не уверен, что я хотел бы для себя такой любви и такого счастья.