Отпросился на день в Слуцк, чтобы выправить новые документы. Вскоре имел трёхлетний паспорт, конечно, с соответствующими литерами и воинский билет “рядового необученного”. Я ощутил, что избавился от гнетущей тяжести, и взялся за работу с ещё большим старанием и подъёмом: придумывал литературные викторины, вечера творчества класиков и современных поэтов. В большой моде была лирика Симонова и поэмы Твардовского, ученики читали “Далеко от Москвы”, “Повесть о настоящем человеке”, охотно оформляли выставки по творчеству Пушкина и Лермонтова.
Влюблённые в литературу старшеклассники бывало ждали меня после занятий, что бы по дороге поговорить, а то и поспорить, некоторые заходили в мой чуланчик, что бы закончить разговор. Все ученики были переростками – ребята брились, девочки выглядели паненками. Если дома не было Юлии Лукьяновны, к директору иногда забегала высокая ученица седьмого класса Галя Гарченя. Меня это ничуть не удивляло, ведь и ко мне заходили ученики и ученицы.
VII
На две зарплаты жить стало легче, хотя цены на рынке росли быстрее наших заработков. В воскресенье любанцы привозили на продажу кое-какую снедь, их мгновенно разметали офицерские жёны и такие бобыли, как мы. Если что урвёшь, считай - повезло.
Хмурым промозглым утром Аля поспешила на рынок и вскоре расстроенная и сердитая вернулась с пустой корзинкой. Впереди нас ждала голодная неделя. “Неужели ничего не привезли с Любанщины?” – удивился я. Аля и слова не может сказать посиневшими губами. Случилось невероятное: тот самый Римич, что в конце войны так ловко в сельском ларьке продавал спирт-сырец, раньше всех прибежал на рынок и, не торгуясь, скупил всё, что на нём было. В его погреб повезли картошку, мясо, сало, масло, сыры, яйца, творог. Возмущённые покупатели разошлись с пустыми корзинками.
С чего это аппетит разыгрался у бывшего лавочника? Долго думать не пришлось: почтовая телеграфстка вспомнила, что не так давно Римичу пришла телеграмма: “Гелт больной. Принимайте срочные меры”. Это была шифровка про скорую денежную реформу. Все родичи Римича разъехалсь в разные сберкассы делать крупные денежные вклады. Пронюхали и зашевелились остальные местечковцы: в лавках скупали всё, что было, что годами ржавело и плесневело на полках и на складах. Несли вьюшки, хомуты, уздечки, хоть давно никто не держал ни коня, ни вола. Все были озабочены, как сбыть деньги.
Когда объявили реформу, у нас оставалась одна розовая тридцатка. Её хватило на полкило конфет-подушечек. Все сразу стали бедными: вместо тысячи получали сто, за червонец давали рубль. Постепенно привыкли к новым деньгам и зажили немного свободнее. А Римич, говорят, принюхался к своим запасам и часть ночью закопал.
Через месяц после начала занятий у нас открыли так называемую вечернюю школу рабочей молодёжи.
В наши тёмные и тесные классы приходили усталые взрослые люди. Они прошли войну, заслужили высокие награды и теперь садились за узенькие парты писать диктанты, решать задачки, наизусть учить стихи. Юными они ушли на фронт, не успев получить аттестат зрелости. За войну многое забылось, и диктанты пестрели красными правками и частыми двойками, но взрослые люди хотели удержаться на службе, потому занимались серьёзно и старательно. У меня в десятом классе было только четыре ученика. Отношения у нас были товарищеские. Иногда урок становился часом фронтовых воспоминаний. Учеников я называл только по имени-отчеству.
Через дорогу, напротив школы, был так называемый ресторан с какими то винегретами, скрученными шкварками, пивом, конечно, производства нашего пивзавода. Перед окончанием занятий, а иногда и на большой перемене мои ученики бегали перекусить и погреться не только чаем. Случалось, и меня упрашивали посидеть рядом.