Вечерняя школа увеличила нагрузку и заработки. Были дни, когда я давал по десять часов, и уже еле шевелил челюстями. Фактически с тремя зарплатами уже можно было как то жить в нашем маленьком тёплом чуланчике. С Лазниками мы жили дружно, благодарные и за такой приют. Случалось, Владимир Демидович звал меня на “пробу продукции пивзавода”. Я открещивался, как только мог. Знал – стоит только появиться с запахом перегара и лука, как сразу полетит донос в районо. Да и не мог я себя компрометировать перед учениками и их родителями. Директору и Герою всё позволялось, только не мне.
Мы с Алей довольствовались тем, что имели, и молили Бога, что б только не было хуже, что б никто нас больше не трогал, чтобы честно жить и работать. У меня проснулась старая слабость - покупать книги, да они мне были необходимы. Моя комнатушка после каждой зарплаты и поездок в Минск и Слуцк всё сужалась и сужалась от толстых однотомников классиков, новинок современной прозы и поэзии. Выписывал и несколько журналов. Приохотил учеников к литературе и должен сам не отставать, что бы вести разговор про все новинки.
Ночами я читал и перечитывал Толстого, Тургенева и Чехова, поэтов пушкинской поры, собирал материалы про декабристов и вдохновенно рассказывал про Рылеева, Бестужева, Никиту Муравьёва, про Марию Волконскую и Александру Муравьёву, про их крестовый путь в Сибирь, про мужество, терпение и верность настоящей любви. Невольно вспоминались жёны моих друзей по мукам. Верных загнали в лагерь, отступницы покинули мужей в беде, а счастья так и не нашли. По обязанности читал “примеры социалистического реализма” – Бабаевского, Вирту, Павленко и Полевого.
Хорошо, что Лазник не претендовал на мою нагрузку, да и зачем ему корпеть над тетрадями и сочинениями. К директорской зарплате он вёл географию, не преподавал, а именно вёл: забегал в класс с указкой, давал задание самостоятельно прочитать по учебнику от и до, или выводил класс «на местность», давал школьный компас и задавал нарисовать в тетрадях рельеф местности. « Староста, следи за порядком, а я скоро приду, после срочного совещания», - и пропадал до конца дня. Любил Владимир Демидович сидеть в президиумах, «выдавать» мобилизующие речи, особенно руководить парторганизацией пивзавода и совещаться с директором Моничем.
Вечно занятого общественной и партийной работой директора никто не осмеливался попрекнуть. Иногда качали головами и шептались молодые учительницы, а что б сказать вслух – Боже сохрани. Временами Владимир Демидович громко жаловался завучу: «Вот беда, не дают работать. Снова на три дня вызывает райком на семинар. Так что вы, Дмитрий Васильевич, смотрите тут, что б был порядок», - стучал указкой по голенищу, заходил в класс, давал детям задание и исчезал. А назавтра говорили, что видели его около избушки при железнодорожной водокачке. И дома его в эти дни не было.
Живя под одной крышей, мы временами слышали за дверями Лазников громкие разговоры, похожие на ссоры. На припудренном лице Юлии Лукьяновны после таких разговоров были видны бороздки от слёз. В небольшом местечке, особенно, если человек на виду, ничего долго не утаишь. Наши учительницы с усмешкой посматривали на директора, а когда он выходил, долго шептались и хихикали. А он по-прежнему держался независимо, шутил и снова куда то спешил, жаловался: «заела партийная работа» - и пропадал на день-другой. Наблюдательные женщины подмечали, что в эти же дни на занятиях не было Гали Гарчени. Бывало «химичка», или «немка» жаловались в учительской: «Снова Гарченя дремала на уроке. Материал – ни в зуб ногой. Пришлось ставить двойку».
Семнадцатилетняя Галя жила с мамой в избушке при водокачке за километр от местечка. Злые языки болтали, что туда и исчезал в «командировку» наш директор. Когда сплетни доходили до меня, я искренне возмущался и убеждал, что этого не может быть – она же ещё ребёнок. И правда, тихая беленькая Галя, была длинненькая и тоненькая, как подросток.
А за дверями наших соседей всё чаще слышались ссоры, всхлипывания Юлии Лукьяновны; стучал дверью Владимир Демидович и исчезал из дома. А Юлия заметно круглела, по лицу пошли коричневые пятна, по всему было видно - пора шить распашонки.
Слухи про директорские ухаживания за ученицей покатились из конца в конец местечка. Лазник, видимо, почувствовал опасность, поехал в район и добился перевода в Амговицкую школу по семейным обстоятельствам. Сложил в рюкзак немудрёный скарб и исчез, не попрощавшись с женой. Разъярённая Юлия Лукьяновна поехала в райком и вывела на чистую воду своего беглеца. Никакого института он не кончал, всё образование – довоенный педтехникум. К званию Героя его никто не представлял. Всю войну он прослужил в штабе полка в Германии и в Порт-Артуре. Все бланки и печати были у него. Вот при демобилизации и сделал себе липовые «выписки из офицерского особого дела». А тут развесили уши, обрадовались, что явился Герой, и подняли Лазника на высшую ступень районной славы.