Григорий Антонович летом тайно съездил в Москву. Вернулся мрачный и тихонько рассказывал, что там начали забирать «повторников», планируется переселение всех евреев в Биробиджан. Люди снова ночами не спят. Кому-то надо было всегда держать народ в напряжении и страхе. Неспокойно было и у меня на душе, но дома молчал, а ночами прислушивался к гулу машин. Кто-то из учителей привёз из Минска новость: «Снова посадили нацдема Андрея Александровича». Молодые не слышали этого имени, а меня это известие поразило, как гром. Ударило, хоть и прикинулся, что не расслышал, перевёл разговор на что-то другое, что б не выдать волнения.
Тревога точила неотступно: что бы ни делал, куда бы ни шёл, как мина с часовым механизмом, тикала и тикала одна мысль, частило сердце, пропал сон и аппетит, опускались руки в работе, начались провалы в памяти, замкнулся и потемнел в предчувствии беды. Ученики насторожились, временами смотрели сочувственно, как на больного.
X
Короткие дни мрачной осени тянулись тоскливо и медленно. Хоть классы были небольшие, приходилось проверять стопки тетрадей, особенно расписались любители литературы. Надо было составлять ненужные планы и отчёты, четыре раза в неделю давал по десять часов в дневной и вечерней школах.
Раньше на уроки шёл как на праздник, а теперь… говорил про поэмы Маяковского, а в голове гудело одно и то же – может это мой последний урок, а дома уже ждут “архангелы“ в голубых фуражках. Мои заминки замечали ученики, а я ещё больше терялся.
После последнего урока в вечерней школе выходил в черноту промозглой ночи, домой шёл всё медленнее. За спиной цокали каблуки, а казалось – следят за мною, идут следом и вот-вот скомандуют: “Стой!” А то думалось, не мой ли “опекун”, тайно приставленный, следит за каждым моим шагом. Он же может написать всё, что взбредёт в голову, с него же требуют: “Давай и давай! Не может быть, что бы вчерашний лагерник был доволен, что б не высказыва враждебных настроений”. Одного сексота я знал, а кто второй, а может есть и третий.
Как ни бедно мы жили, а после своего жуткого десятилетия я радовался относительной воле, тому, что есть работа, кусок хлеба, хоршая заботливая семья и любимая доченька. Вторично всё это потерять было невыностмо. Но покоя нет, что-то точит, бередит душу, навалился тёмный страх и мучительно гнетёт. Особенно мучительны ночи. Измотанная в школе и дома Аля засыпает мгновенно, а я с открытыми глазами боюсь шевельнуться, что б не разбудить её, чтоб не спрсила, почему не сплю, что гнетёт и мучает. И она заметила, как я изменился, но молчала, не лезла в душу с расспросами, что бы не бередить мои и свои раны. От навязчивых мыслей и нервов боялся сойти с ума. Если намерены забрать вторично, забирали бы скорее, что бы не страдать и не рвать душу. Ожидание несчастья – хуже самого несчастья.
Всё реже приходили письма от Микулича и Пальчевского, и были они краткими и тревожными, с прозрачными и тёмными намёками. Мы же знали, как внимательно читают нашу переписку.
Однажды поздним вечером послышался топат на крыльце и настойчивый стук в дверь. Придвинулся к окну – на ступеньках стояло трое. Ну, всё, пришли. Сердце поплыло ниже и ниже. Аля оторвалась от тетрадей и застыла неподвижно. Вышел на негнущихся ногах в сени, руки дрожали и не могли сразу справиться с клямкой. А на крыльце весело говорили. Подумал – несут мне беду смеясь. Открыл и чуть не задохнулся от радости, на крыльце стояли лейтенанты из вечерней школы. С извинениями вошли в комнату и объяснили, что пришли узнать, какие произведения надо прочитать, на какие темы написать сочинения, что бы не отстать от класса. Раскрасневшаяся Аля пригласила раздеться и к чаю. Хотя не намного моложе меня были мои гости, но чувствовали себя учениками и от угощения отказались; записали задание и пошли. Я соблегчением вздохнул, но в этот вечер уже ничего делать не мог.
Осень медленно перетекала в зиму. Ночные заморозки стеклили лужи и расписывали окна дивными узорами. Первый снежок не таял в канавах и разорах. Около пивзавода парил на высоких опорах огромный чан с брагой. Грязь смешалась с рыжей жижей, хлюпали скользкие кладки. Люди с вёдрами на коромыслах допоздна толпились, толкались и упрашивали непрступного Войсята “ўліць хоць поўвядзерца кароўцы”. От хмельной браги сытели и припускали молоко коровы, заливались жиром свиньи. Стыдно было толкаться около вонючего чана и просить милостыню у Войсята, но куда денешься, надо кормить нашу дарёную Малинку. Все учителя держали коров и поросят, иначе не проживёшь, и штурмовали вместе с учениками и их родителями «Цитадель Войсята». Толкались учителя, толкали их, оттесняли и обругивали, огрызались не всегда деликатно и они. Я вперёд не лез и терпеливо наблюдал сбоку. Бывало, что бардавщик замечал меня и милостливо кричал: «Эй, длинный учитель, подставляй, отпущу!» Хоть и противно было, протискивался и подставлял ведра под густую горячую струю.