По дороге домой на коромысле раскачивались тяжёлые вёдра, на штаны и ботинки расплёскивалась горячая брага. Кто же будет уважать такого опустившегося, униженного учителя и его профессию? Вспомнилось, как когда то моих солидных, чисто одетых учителей уважали все местечковцы, старые и малые при встрече с ними снимали шапки.
А как смотрят на тебя, униженного, полуголодного, в каких то недоносках, учителя, который говорит про высокие материи, вскрывает немарксисткую философию Толстого и Гёте, реакционное творчество Достоевского. И всё же ученики уважали большинство своих учителей.
Несколько моих давних друзей гремят в печати и по радио. Судьба сжалилась над ними в ежовские времена, и они, конечно, убеждены, что они самые честные и идейно выдержанные патриоты, а всех злодеев вымела железная чекистская метла. Я в книжных магазинах листаю их книжечки с десятками посвящений великому и мудрому, с гимном нашему строю, что «заручыў з шчасцем» народы Беларуси и с солнцем краснозвёздной Москвы. А мы ведь когда то дружили, одинаково жили и думали одинаково, они где то пересидели страшную пору, а я на всю жизнь вытянул себе волчий билет и до смерти буду с ним страдать.
Что со мною происходит видела Аля и её измученная мама. Она задыхалась от сердечной недостаточности, шептала синими губами, когда хотела что-то сказать, высоко поднимала брови, и каждое слово было чуть слышно. Уже взрослой Таня призналась, что и она в пору своего горького детства понимала, что в доме живёт тревога, всех не оставляет страх, что над нами нависла беда, все чего то боятся и молчат в ожидании несчастья.
Тревога нарастала всё больше и больше. В совет зачастили уполномоченные в сапогах, чёрных пальто и в голубых фуражках. Кого-то вызывали, вели долгие разговоры с нашим льстивым и скользким директором. Было понятно, что их интересуют Григорий Антонович и я. Но что они могут выпытать о нас? Вся наша жизнь на виду – школа, дом, уроки, тетради, походы за брагой – и круг замкнулся. В свободные минуты перечитываю русских классиков и современников, восторгаюсь Белинским и удивляюсь, что так можно писать критические статьи. Перед сном рассказываю дочке сказки. Что же интересного и предосудительного в моём поведении? Про что доносят стукачи? Неужели снова придётся пройти тернистый путь следствия, тюрьмы, карцеров и загнуться за колючей проволокой в таёжной глуши?
Созрело одно желание – скорей, скорей, не тяните, не мучайте, не играйте в прятки, вот вам моя голова – рубите, ведь второй раз никто не выдержит гулаговского кошмара. Разве можно дважды карать невинного? Я же никому «і вока не запарушыў”, а теперь ещё отвечаю за судьбу семьи. Что с нею будет?
Даже короткая радость, когда все собрались вместе, покинула наш дом. Говорили только про самое будничное и необходимое, а думали каждый одно и то же. Алин отец прикуривал одну цигарку за другой и часами молча сидел на пороге. Даже Таня утихомирилась, стала молчаливою и задумчивой.
Правду мне говорили помилованные смертники: ”Не так страшно в таком горе умереть, как страшно ждать, когда тебя поведут и поставят к стенке”. Я понимал это и сам. Иногда возникала шальная мысль, хотелось – поехать в район, зайти к ним и попросить: “Скорей забирайте, не мучайте, что бы не сойти с ума”. И вспомнилось: “Уж лучше посох и сума, не дай мне Бог сойти с ума”.
Перед Новым годом пришло письмо из Руденска, неизвестно кем написанное: “Алеся забрали 26 декабря и повезли в Минск”. Эти несколько слов едва не сбили меня с ног. Забрали Алеся, близка и моя очередь. Не было писем и от Бориса.
Мы шли с Мазовецким через улицу на урок в другое хату, и я сказал, что уже берут нашего брата в районах. Он с присушим ему сплкойствием ответил: “Я давно их жду. Пока ирод на троне, жизни нам не будет. Думали, что замордовали всех подчистую, а из тысяч единицы выползли, да ещё рыпаются – жалобы пишут. Вот и заметают, чтобы не надоедали и не болтали, что не надо. На каникулы съезжу к семье, а там - бог батька.”