Давидович мне рассказал, что до меня тут сидел Андрей Александрович и только что его куда то забрали, видно, что бы не встетились “нацдем” с “нацдемом”. И ещё рассказал, что “повторников” на допросы тягают не часто и преимущественно днём, не бьют, из мухи не делают слона, даже у следователей есть какое то уважение к “повторникам”, а может установка такая.
Вскоре и меня позвали на допрос. За столом сидел молодой человек в сером костюме с галстуком. Представился: “капитан Пронин”. Я усмехнулся, не тот ли Пронин, про которого написано столько приключенческих романов. Он на шутку ответил шуткой: “Это мой старший брат”. У него на столе лежало моё дело 1936 – 1937 годов с большим штампом в левом уголке “Хранить вечно”. Выходит, вот я какая персона! А мне ведь в Верховном совете сказали, что все дела сгорели в первый день войны. Пронин листает длинную брехню на пожелтевших, окровавленных страданиями страницах иезуитских допросов и издевательств. Следователь читает и временами чему то усмехается, видно и он видит абсурдность “творений” своих предшественников. Их давно нет, а “дело” ходит за мною следом. Пронин спрашивает, признаю ли себя виновным в давнем обвинении, и точно записывает мои ответы – “Нет и нет!”, что никакой националистической организации я не знал и её не было. Тут он не очень настойчивоне согласился и попробовал вписать оговорки: “по-моему”, “мне кажется”. Я настоял на на своих точных формулировках. Однажды Пронин с каким-то другим рыжеватым следователем называли мне фамилии уничтоженных писателей и допытывались, что я знаю, о их судьбе. “это я бы хотел спросить у вас, куда вы их дели”. Они не отреагировали на мой ответ, а задали новый вопрос – с кем я в последнее время встречался из репрессированных ранее националистов для устанавления с ними деловых связей. Я сказал про переписку с Микуличем и Пальчевским и заметил: “надеюсь, вам хорошо известно о чём мы писали”. “ А в Слуцке с кем встречались?” я ничего не мог вспомнить. “А Лиходиевского знаете?” – “А-а –а, вот оно что”, и я рассказал про случайную встречу в слуцкой столовой. “Всё у вас получается случайно. Случайно встретились, случайно записали адресок, случайно переслали Микуличу. А для чего? О чём собирались списываться?” Долго ещё ползали взад-вперёд по этой встрече, и всё же я настоял записать так, как было. Поддался бы им, влепили бы новую десятку. Тут я понял, что Микулич уже сидит, нашли у него мои письма и решили слепить новую организацию.
Говорить и спрашивать было нечего, обвинение не предъявляли, только переводили из камеры в камеру, из “американки” в тюрьму, из тюрьмы снова в “американку”. В одиночках душились по десять – пятнадцать связанных с оккупацией арестантов. В городской тюрьме попал в одну камеру с бывшими толочинскими полицаями и седеньким наивным старостой, был и настоящий прислужник смоленских гестаповцев. Молодеченский сионист Исак Патент с небольшими перерывами не выходил из тюрем, лагерей и ссылок с1926 года и оставался настоящим оптимистом. Он едва мог вспомнить свои юношеские глупости, даже язык отцов давно потерял, зато арестанскую лямку тянул всю жизнь. Он рассказывал, как в двадцатые годы жилось ссыльным в богатом сибирском селе на берегу реки Парабель. Им казна выдавала по четыре рубля на прожиток, хватало на квартиру и харчи. Многие ссыльные учили детей, плотничали, столярничали и имели мясо и овощи, молоко и масло. Из ссылки Патент попадал сразу в лагерь, из лагеря снова в ссылку. После войны три года прожил на воле и вот снова завершал свой арестантский круг.