Поезд идёт на Москву. Мои соседи врут друг другу, как “цапнул лопатник”, как “наколол фраера” и в “хазе переспал с марухой”. Самый наглый спрашивает у меня: “Пахан, ты троцкист или шпион?” я шепчу ему на ухо: “Хотел взорвать крейсер “Аврора”. – “Побожись.” – “Бля… буду. Только никому не вякай”.
После Борисова двери отодвигаются. “Бегом по одному на оправку!” – командует молоденький сержант. Есть потребность или нет – беги, потом, когда будет невтерпёж, не допросишься. Около раскрытого настеж туалета стоит солдат и торопит: “Давай, давай скорей!” Женщины просят закрыть двери, а он нагло ржёт и повторяет ”Не положено”. Одичание, жестокость сравняли людей с быдлом.
В сумерках начальник конвоя вызвал меня с вещами и повёл в конец коридора в узенькое купе-одиночку. Я возмутился – за что меня в карцер. Он довольно деликатно объяснил, что разобрался в документах, и мне, администртивно высланному, “не положено” быть рядом с осуждёнными криминальниками. Он мне разрешил в любое время пользоваться туалетом, брать в титане чай. О, это была уже привилегия. Выходит, и в тюрьме на колёсах есть какие то категории, суровый режим и облегчённый. Вагон с решётками когда то окрещённый столыпинским, а правильнее было бы выбросить две средние буквы и отдать преимущество самому жадному до крови “великому и родному” с тихим рассудительным голосом и неслышными шагами по мягким ковровым дорожкам.
“Сосед, сосед, - послышался из смежной одиночки женский голос, - куда высылка?” – “Новосибирская область”. – “Повезло, а у меня Красноярский край, а он тянется до самого Ледовитого океана. Может хотите есть? Мне успели передать”. Я сдуру отказался, стыдно было брать подаяние у женщины. Она работала врачём в третьей клинической больнице вместе с моим двоюродным братом, и у нас нашлось много общих знакомых. Тихонько разговаривать нам не запрещали. Молоденький солдат шнуровал по коридору, унимал шум в камерах уголовников, временами прислушивался к нашему разговору.
Утром загремело на весь вагон: “Утро красит нежным светом стены древнего Кремля , просыпается с рассветом вся советская земля…” загудел, заматюгался, заворочался наш “столыпинец”. Начальник приказал всем собираться с вещами. Кто то отозвался: “Наши вещи хрен да клещи. А паечку, гражданин начальничек, зажилил. Хавать охота. Не накормишь, хрен выйдем”. – “На месте накормят”, - утешил начальник.
Хотя было десять часов, пайки нам так и не дали, опоздали на завтрак и в тюрьме. Вагон наш стоял в тупике Белорусского вокзала.
На перроне ослепило яркое солнце. Железнодорожники на нас не обращали внимание, они привыкли каждый день видеть толпы замордованных и позеленевших в тюрьмах страдальцев. Вывели на привокзальную площадь. Сквозь листву пожелтевших лип смотрел бронзовый Алексей Максимович Горький. Это он сказал: “Человек – это звучит гордо” и “Если враг не сдаётся, его уничтожают”. Единственную цитату буревестника революции знали и повторяли все следователи и оправдывали ею каждый расстрел.
А будут ли когда-нибудь уважать нас? Площадь кишела людьми, длинные очереди тянулись к стоянкам такси, шастали легковые автомобили “Победа”, шли счатливы молодые пары, на коляске звенел медалями безногий инвалид. Я смотрел вокруг и хотел отгадать, кто эти люди, куда спешат, почему так равнодушно, а то и с презрением смотрят на нас, неужели действительно считают врагами. Я радовался, што опаздывают за нами “Чёрные вороны” – неутомимые свидетели людских страданий. Сколько и куда только не повозили они нашего брата…
Деловая молодичка с пачкой бумажек в руке загляделась и вскочила в наше оцепление. “Куда прёшь?! Матри и тебя замету”, - гаркнул конвоир. “Пошёл ты к едрени фени. Ори на этих несчастных, а я на тебя …” – плюнула, ещё огрызнулась и пропала в толпе. Кто то из наших зааплодировал ей. “Прекратить!” На душе посветлело, что не все живут в страхе, кто то не боится малиновых погонов, а может, и сочувствует нам. Подогнали “воронки”. Скоренько толкали в шею и запихивали в тесную темень, где ни повернуться, ни сесть. Через полчаса распихали по клоповникам огромной пересылки на Красной Пресне.
Потянулись месяцы ожидания с подъёмами, поверками, прогулками на крыше пятого этажа в зарешёченной клетке. Все мечтали скорей вырваться из этого столичного пекла, хоть к дьяволу, только бы из-за решётки. Я прошёл пересылки в Куйбышеве, Челябинске, Новосибирске. В последней просидел почти до нового года и наконец попал в глухое таёжное село.