Я прожил семь лет там, где полыхает северное сияние, где над заиндевевшей тайгой, как близкие пожары, полыхают закаты солнца, где бесконечные зимы и сугробы до стрех, а лето – короткий сон.
Была Сібір.
Была ў няволі “воля”,
І шлях дамоў цярністы і даўгі.
Таму мінуламу і будучаму з болем
На развітанне сплочваю даўгі.
Осень 1989г., Іслочь - Минск
Такие синие снега
В таежных густых переспелых малинниках попал медведь в беду. Прикрученный цепью к осине капкан защемил переднюю лапу. Он ревел от боли, грыз цепь, таскал огромный капкан вокруг дерева, но освободиться не мог. Обессиленный принялся грызть зажатую лапу.
Он терпел боль, давился горячей кровью, крошились о твердую кость клыки, а он терпел и грыз, грыз и терпел. Поднимал и тряс двухпудовый капкан, чтоб скорее отвалилась недогрызенная лапа. Грыз снова и снова пока не свалился измождённый и не почувствовал, что свободен.
Отдышался, отстонал, отревел свою боль, лишь эхо жуткого отчаяния перекатывалось в сумраке тайги. Медведь лежал и долго зализывал окровавленную культю, хватал пересохшим от жажды языком спелую малину, тревожно ловил обостренным слухом каждый шелест и скрип, втягивал окровавленными ноздрями воздух. Встал наконец и пошел на задних лапах, мотая, как факелом, розовой костью. Он проложил в чаще подлеска целую просеку и ушел на волю в недосягаемые недра тайги, подальше от людей и опасности, ибо дороже свободы ничего на свете нет.
Кто не попадал в капкан, кто не глядел на небо, на солнце и звёзды сквозь решётки и колючую проволоку, тот не знает, что такое ВОЛЯ.
КРЕСТНЫЙ ПУТЬ
Даже волк, выпущенный из клетки, не сразу отважится бежать. Так и я долго ходил озираясь: десять лет за колючей проволокой и под конвоем оставляют след не только в сердце, но и в характере.
После десяти лет тюрем и лагерей я ходил и не мог находиться, надышаться вволю, налюбоваться обыкновенным небом и сперва снежными, а потом зелеными просторами, не мог не чувствовать себя счастливым в уединении. Правда, счастье и радость были относительными, поскольку жил ещё с «намордником» — пятью годами лишения гражданских прав, однако верилось в лучшее. Мне всегда везло на добрых людей. Вот и теперь они помогли мне восстановить диплом, позволили преподавать русский (но только русский!) язык и литературу в средней школе небольшого, искалеченного войною местечка Уречье на Слутчине.
Тяжело, бесприютно, голодно и холодно было в ту пору начинать жить наново, да еще на голом месте среди хоть и отзывчивых, но чужих людей. Однако я был вольный, увлеченный работой в школе, согретый вниманием моих учеников. А рядом была маленькая — дружная и терпеливая — семья.
А как я воспрял духом, когда в 1947 году Президиум Верховного Совета Белоруссии снял с меня судимость, как неистово захотелось жить, вдохновенно трудиться — ведь я был молод и будущее грезилось светлым. Я был классным руководителем десятого класса, дружил со своими учениками-переростками и их родителями.
И всё же тревога не покидала ни на день. Чувствовал, что мною очень интересуются «командированные» из района в хромовых сапогах и цивильных пальто и кепках. Брат моей ученицы, работал на нефтебазе и очень уж интересовался, как я живу, сочувствовал нашей бедности. Расспрашивал про сестру и неожиданно задавал провокационные вопросы, всегда приветливо улыбался, первый заговаривал, предлагал свои услуги. А я догадывался, что ему от меня надо.
А в декабре 1948 года квартирная хозяйка Пальчевского прислала мне из Руденска несколько строк. Там сообщалось: «Ваш друг Алесь арестован и отправлен в Минск». В январе арестовали нашего прекрасного преподавателя-эрудита Рыгора Мазовецкого. До этого он отсидел десять лет в Норильске. Семья жила в Москве, а он нашел пристанище у сестры и в нашей школе. Все время я переписывался с Борисом Микуличем. В апреле не пришло ни одного
письма. И его забрали в Минск.
Кольцо сужалось, работа валилась из рук, от гула каждой машины я вздрагивал и щемило сердце. Понимал, что придут и по мою душу, и хотел, чтоб скорее, ведь самое страшное — ожидание неминуемой беды, неделями не спать и бояться, как бы не тронуться умом. К нам переехали Алины родители, и, казалось бы, надо радоваться, но тревога росла и росла. Говорят, что беда не ходит одна: 9 мая внезапно умерла совсем еще молодая мама жены. Её похоронили на кладбище возле самой нашей хаты.