Возле хлебного магазина змеилась очередь. Ее оттеснили к забору. Женщины из очереди увидели молоденьких мам в голове колонны и заплакали. На нас глядели испуганные, печально обреченные глаза людей, некоторые участливо кивали, боязливо махали чуть поднятыми руками.
После Челябинска больше месяца в новосибирском «институте» ожидали отправки к местам ссылки. Начальство объясняло эту задержку сильными морозами, а мы были готовы идти пешком, лишь бы вырваться из-за решётки, из душных камер со шмонами и парашами. Всё же там была какая-то воля: свежий воздух, неизвестная работа, оттуда можно было связаться с домом.
Наконец в конце декабря перед отбоем скомандовали: «Все на выход с вещами!» Запомнилась та темно-синяя ночь, настывшая, как железо. Дышать студеным разреженным воздухом было больно. Пронзала дрожь. Над растянутой колонной тёмных фигур поднималисьелые облачка пара. С торбами за плечами шли, как говорили некогда, люди разных званий, сословий и профессий. Были ленинградские партийные работники высокого ранга и кораблестроители, два священника — один из Молдавии, другой из Рязани. Восьмидесятилетний оптимист говорил: “Я человек дисциплинированный, без разрешения начальства не помру».
От самой Москвы вместе со мною путешествует остроумный краматорский столяр Дмитрий Степанович Кинаш. Из дома его завезли в город Сталино (бывшую Юзовку, ныне Донецк), и он допекал начальника тюрьмы вопросом: « Скажыть, будь ласка, чы довго мы будэмо сэдити у сталинской тюрми?» Тот топал ногами, угрожал карцером, запрещал так говорить. А Кинаш продолжал свою роль: «А що я таке сказав? Коли б сэдив у Киеве, спытав бы про киевську, а у …» — «Цыц!» — кричал начальник, опасаясь, что Кинаш снова в его присутствии некстати помянет имя вседержителя в сапогах. О своей жене Дмитрий Степанович говорил, что она теперь «пануе в колгоспи».
Кто ж мы такие, откуда и куда нас гонят? Неофициально нас называют «повторниками». То, есть людьми, которые уже отсидели лет по десять в лагерях, пожили немного дома, с некоторых поснимали судимости, как вдруг Берия спохватился, что вернулось на волю больше, чем надо, лезут кругом, чего-то добиваются, требуют восстановления в гражданских правах и даже — в партии. Приказал собрать обратно за решетку, провести следствие и, если найдется хоть малая зацепка, отправить в лагерь, а нет — в ссылку в Сибирь и северные районы Казахстана.
Нам выпала Новосибирская область. И вот повезут в неведомый район, в неведомое село. Всё засекречено. Но куда бы ни завезли, поскорее бы. Поскорее бы вырваться на свежий воздух, иметь возможность пройти сотню шагов без овчарок и конвоя.
Нас ведут по опустевшим улицам на вокзал. Как алебастр, скрипит под ногами слежалый снег, от инея слипаются веки, коченеют руки и ноги. Почти все одеты демисезонно: ведь забирали весною и летом.
Визжит снег, шаркает множество ног, слышна команда начальника конвоя: «Подтянись! Не отставай!» Пересчитывают и грузят в обыкновенные вагоны. Странно — привели под конвоем, повезут под конвоем, а называют товарищами. Вот так товарищи! Оказывается, мы всё же не осужденные, а только административно высланные. Мы имеем право избирать и… быть избранными (юридически, конечно). Весело было бы, если б кого-то из нас выбрали хотя бы в члены сельсовета.
В вагоне тесно и тепло. Все сразу оттаяли, выпрямились, порозовели. А конвоиры дрожат в тамбурах. Жаль бедолаг. Но как ни допытывались, куда везут, ответ один: «Не положено».
Рассвет холодный и туманно-синий. На востоке — задымленная зловеще-кармазиновая полоска. Из тепла опять высыпаем на мороз, сейчас, на рассвете, он особенно лютый. Над нами облака пара. На вытянутом одноэтажном здании вокзала — заиндевелая вывеска, однако разобрать можно: «Ст. Барабинск. Зап.-Сиб. ж. д.» А дальше-то куда? Здесь же нас не оставят.
На привокзальной площади длинная колонна грузовиков с белыми от инея кузовами. Моторы не глушат — потом не заведешь. Шоферы в тулупах, валенках и лохматых шапках глядят на нас и лишь качают головами. Мы кувыркаемся в кузова, но нас всё трамбуют и трамбуют, уже не повернуться. Конвоиры сели в кабины. Колеса грузовиков проваливаются в глубокие выбоины, мы хватаемся за борта и друг за друга. Вскоре началась молчаливая, мохнатая от искристого инея тайга. При дороге виднелись выворотни, сломанные сосны, согнутые в дугу тяжелым снегом тонкие березки. Дорожным мукам, казалось, не будет конца. Вокруг тайга и тайга, ни прогалины, ни тропы, ни единой живой души, ни дымка, ни живого звука, лишь кое-где дорогу пересекали лосиные следы да заячьи петли.