Меня ведь ждали тогда мои ученики на консультацию перед первым экзаменом на аттестат зрелости. Они знали, что я никогда не опаздывал, сидели в недоумении у открытых окон, а когда увидели меня и поняли, что иду я не по своей воле, что меня ведут майор и капитан в голубых фуражках, выбежали навстречу, растерялись в недоумении. Я помахал им и постарался улыбнуться. Когда машина тронулась, они махали мне, девочки плакали. Рассказывали через многие годы, как их прорабатывали потом по всем направлениям за «открытую демонстрацию сочувствия врагу народа». Досужие языки сотворили из меня шпиона, заброшенного с самолета, бывшего царского офицера, не потрудившись посчитать, что в 17-м году мне было четыре года. Но у ловких следователей всегда всё сходилось.
Вспоминаешь, дремлешь попеременно, пока не тормознет, не дернется, не завалится набок наш расшатанный скрипучий грузовик. Подхватишься, глянешь из-под дерюжки — над головою посеревшее небо, вокруг в густом инее тайга, впереди - дорога в неизвестность.
Когда окончательно стемнело, с передних машин донеслись весёлые голоса. Как гусаки из лубяного короба, тянем шеи поглядеть, что там впереди. В сумрачное небо поднимались столбы светло-голубого дыма, белели крыши, там и сям мигали слабенькие огни. Не наше ли это пристанище? Каким бы оно ни оказалось, скорее бы вылезти, распрямить ноги, отогреть душу под чужой крышей у чужой печи, где никто не ждет тебя, где никому не нужен.
Село длинное, разбросанное, с широкими пустынными улицами — ни палисадников, ни деревьев под окнами. Куда ни глянешь — заборы и заборы, неровные, лишь бы как поставленные. Избы под земляными крышами, со слепыми оконцами. Остановились возле клуба, запустили нас в его тёмное нутро. Зажигаем спички, чтоб осмотреться. Стены сплошь в плакатах с краснолицыми и белозубыми доярками и трактористами, в центре огромная репродукция «Утро нашей Родины»: на фоне рассветного хлебного поля — добродушный, задумчивый, с перекинутым через руку плащом генералиссимус. И столько в нем доброты и участия, что поневоле думаешь — прослышь он о нашем существовании, немедленно освободил бы всех.
Пока же мы, этапники, бродим по клубным коридорам, разминая замерзшие затекшие ноги, понуро молчим. В тюрьме в такую пору разносили чай, а теперь мы сняты с казенного довольствия, должны заботиться о себе сами. Бережливые и прижимистые догрызали мерзлые корки, у кого ничего не было, жадно курили. Наконец, в боковушку прошел молодой парень с красной скатертью под мышкой и зажженной лампой с закопченным стеклом в руке. Вскоре за ним потянулись мужчины в пимах, унтах, белых фетровых бурках, полушубках и коротких дохах. Дмитрий Степанович догадался: «Вот и купцы явились». А когда прошел в белом казённом полушубке капитан с большим портфелем, Кинаш кивнул ему вслед: «И пастух у нас уже есть».
С этим мрачным юмористом мы скитаемся из тюрьмы в тюрьму который месяц, притерлись, привыкли друг к другу, и нам не хочется расставаться. Он спросил, какую профессию я назову на «торгах». «Учитель»,— пожал я плечами. «Ну и пойдешь на ферму быкам хвосты крутить или возить силос. Скажи — столяр. Мы с Вацлавом подучим, выручим, когда надо. А главное, будем вместе, под крышей и в тепле».
Наконец начали вызывать по одному. Выскакивали из боковушки довольно скоро, понурые и растерянные: и кораблестроителей и священников, энергетиков и партийных работников — всех отправляли в колхозы. Ничего другого в районе не было — ни лесопилки, ни кирпичного завода, ни мельницы, ни даже самой примитивной электростанции.
Дмитрий Степанович и Вацлав вышли с «исповеди» обрадованными: их взял председатель артели «Прогресс» в столярку. Принял он и вологодского гончара Мартынова, обрадовавшись возможности открыть гончарный цех, ибо в районе ни горшка, ни миски, ни чашки ни за какие деньги не найдешь. Настал и мой черед. За столом довольно молодой капитан госбезопасности Соков, держится подчёркнуто брезгливо и цинично-развязно. На лавках вдоль стен сидят председатели колхозов, люди с обветренными, огрубевшими лицами, берут нашего брата без особого энтузиазма. Теперь не допрос, теперь «собеседование»: фамилия, имя, отчество, год рождения, специальность. Отвечаю — столяр. «Где работал?» — «На Бобруйском деревообрабатывающем комбинате».— «Разряд?» Вру: «Пятый».— «Ну, кто берет?» Молчание. «Что-то ты уж больно тощой: рот раскроешь, насквозь видать»,— потешается Соков, и «купцы» смеются, угодливо глядя на начальника. Но никто не хватает меня. «Ну-у?» — поторапливает Соков. Наконец светлолицый, хорошо выбритый мужчина спрашивает, умею ли я делать стулья. «Плевое дело,— наглею я.— Любой сделаю». И Василий Иванович Павлик, председатель артели «Прогресс», берет и меня. Я рад, что не разлучили с моими тюремными товарищами. Хотел было идти, но Соков останавливает, заполняет какой-то небольшой бланк, промокает чернила и отдает мне: «Это твой единственный документ. Каждые десять дней будешь отмечаться в сельсовете. Самовольная отлучка с места жительства считается побегом, а за побег — 25 лет каторги. Понятно?.. Ну, если понятно, распишись». Я беру свой «документ», но не ухожу, медлю. «Что еще неясно?» — раздражается капитан. «Хочу спросить, какой у меня срок».— «Никакого сроку нет. Здесь вам и помирать. Можете строиться, забирать семью, если вы нужны ей, а нет — у нас вдов хватает на любой вкус»,— хохотнул Соков, и я вышел.