В чистой, с выскобленным до желтизны полом, избе было тихо, уютно и тепло. В кухне нас встретила высокая, длиннолицая хозяйка в овчинной безрукавке. «Принимай гостей, Алексеевна»,— как-то виновато молвил хозяин. «Не помню, чтоб звали кого,— не очень-то приветливо, но и без злости ответила Алексеевна.— А коль пришли, раздевайтесь и проходите. Откуда же Бог принёс?» — «С Расеи они (у сибиряков всё что на западе за Уралом - Расея). Ссыльных в артель пригнали, а на постой никто не взял. Пускай у нас до понедельника побудут».— «А у Прони, что ж, изба мала?» Каргополов по-мальчишески шмыгал носом, а мне хотелось бежать куда глаза глядят. Летом в стог сена зарылся бы, под кустом бы нашёл ночлег, а по такой стуже куда денешься?.. Терпи, вдовы забраковали и здесь не радуются тебе. Изгои, никому не нужные. Сели робко на краешек скамьи, молчим: от бессонной ночи в холодном клубе, изнурительной дороги в мороз ни руки, ни ноги, ни язык не шевелятся. Свернуться бы на полу и уснуть, однако нам предложили сперва баню. Вспомнились санпропускники, вошебойки, дезокамеры, обработка бритвой лобков и подмышек. Для большего унижения мужчин нередко брили женщины, а женщин — мужчины. Выходит, и тут перво-наперво решили вымыть постояльцев. Хозяин разделся до исподнего, сказал и нам «разбалакаться». Мы постеснялись и пошли за ним, одетые, в конец двора.
Вместо предбанника — несколько приставленных к стрехе жердей, забросанных картофельной ботвой. Под ногами почерневший снег. Здесь мы и разделись, протиснулись в низенькую дверь и очутились в жаркой темноте. Хозяин зажег коптилку и поддал пару. Он долго истязал себя веником, стонал и приговаривал: «Ой, баско, ай-яй!» Мы же боялись выпрямиться, чтоб не обжечь уши. Покрутились возле полка, кое-как ополоснулись и выскочили в «предбанник». Едва натянули жестяное от прожарок белье на мокрое тело. Потом уже увидели, что руки и локти черны от сажи — собрали с закопченных стен и косяков.
Когда вернулись в избу, отстонался и отдышался хозяин, усадили и нас за стол. Дымилась миска картошки, подрумяненная свекольным квасом квашеная капуста и крупные хрусткие грузди дразнили и видом своим, и запахом, аж заходили наши кадыки. Хозяйка налила из большой бутыли в граненые стаканчики густой желтоватой браги. Сладковатая, с дрожжевым и хмельным духом она пилась как безобидный квас. И после двух стопок голова оставалась ясной, а вот ноги уже не слушались, были как ватные. Хозяйка только посмеивалась над нами. После бани и такого ужина все оттаяли душой,
помягчели и подобрели. Нам постлали на полу кошму, дали две подушки и накрыться — собачью доху. Едва легли — провалились в глубокий сон.
В понедельник нас сосватали на «фатеру» к рыжебородому бондарю и пимокату Архипу Лаврову. Место нам отвели у самых дверей под полатями. Мы сбили козлы и щиток из толстых горбылей, набили большущий мешок свежими стружками. «Вот и барская постель!..» Поутру всё это спальное сооружение выносилось в сени, за день промерзало, и до полуночи мы не могли на нём согреться.
Артель напоминала пресловутые «Рога и копыта». Ею прикрывались, увиливая от работы в колхозе, здоровые мужики — в колхозе работали жены, за что имели большие приусадебные участки и пользовались всеми колхозными привилегиями. Одного они были лишены – права покупать хлеб в магазине, его продавали только рабочим и служащим — согласно постановлению местного сельпо. Хлеб брали мужья-артельщики. Если очередь была большой, а хлеба мало, член правления сельпо, учительница Наталья Ивановна приказывала продавщице: «Уля, ссыльным хлеба не давать!» И мы молча уходили, надеясь на завтра.
Отправляясь в магазин, мы отслеживали ситуацию, чтобы не попасть под запрет. Становились последними, пропускали вперёд пайщиков и, как нищие, терпеливо ждали, перепадёт ли сегодня «полкирпича» хлеба. Когда оставались одни, продавщица сочувственно вздыхала, оглядывалась и резала буханку на двоих.
На работу мы являлись затемно и, пока не рассветет, сидели на верстаках, курили, травили анекдоты, на небольшой плите разогревали клей. Дневной свет пробивался через маленькие заледенелые оконца лишь часам к десяти, и только тогда начинали пошевеливаться артельщики. Одним из мастеров числился глуховатый, с кое-как залатанным неумехой-хирургом синим страшным носом Лёва Останин. А вот жена его, Катя, была красавица. Тонкая, как камышинка, с ангельским личиком и черными, как угольки, немного монгольскими глазками. Она росла сиротой у бабки в соседней деревне. И приехал к ней свататься сердцеед и балагур Гошка вместе с гармонистом Левой Останиным. Парни набрались, напоили и семнадцатилетнюю Катю, и утром проснулась она в объятиях Левы Останина его женой. Поплакала и переехала в его избу, родила четверых мальчишек, была хорошей хозяйкой, заботливой матерью, но печаль и затаённая боль не сходили с её лица.