В избе Архипа Лаврова своего угла у нас не было. Вся его большая семья рассаживалась вечерами вокруг стола: конопатый рыженький Петька решал задачки, Паранька сучила нитки, Мотька щипала перо. Пристраивались и мы рядышком, глядели, как наша хозяйка Дементьевна смолит на припечке на продажу только что скатанные пимы, которые далеко за полночь кончал валять в бане Архип. Возвращаясь из бани, он грохал на крыльце ногами, обивая снег, входил в облаке студеного воздуха, долго топал по избе, скреб ложкой по дну чугунка, курил, кашлял, мы просыпались окончательно, и завязывался разговор, так, ни о чем.
Иногда к нам вваливались погреться подвыпившие путники. Домашнее тепло и хмель толкали их на наш топчан у двери, и уже на крайнем, а то и на обоих кто-то сидел и не мог понять, что там мягкое и тёплое шевелится под ним, да еще и спихивает.
Вся семья хозяев спала в соседней комнате вповалку на разостланной на полу кошме, накрываясь дохами из собачьих шкур. Приезжие будили их, и зажигалась лампа, на столе появлялась водка или бражка, и чуть ли не до утра изба гудела голосами. В пятидесятикилометровой округе здесь было всего три-четыре деревни, и все хорошо знали друг друга. Двери на ночь ни у кого не запирались, и, если надо, в любой дом заходи как в свой.
Видать, не сладко жилось и Вацлаву у Керпихи: он все чаще подбивал нас искать отдельную комнатку на троих. Эти заботы мы перепоручили ему, он же быстрее и лучше нас освоился в селе — стеклил окна, подгонял двери, поправлял расшатавшиеся широкие кровати. Расплачивались кто чем мог. Ему и договориться было легче.
Наконец обрадовал: «Нашёл». Мы были готовы перейти без промедления на новую квартиру, но в нашей будущей комнате ещё стояли овцы с ягнятами, и надо было сперва отгородить в пригоне для них закуток, выбросить сопревшую солому, отмыть пол и переждать, пока выветрится овечий дух.
Дождались. Переезжали как нищие — подпоясались да пошли. В комнатке было лишь одно замурованное наледью оконце, стояла худая плита. Плиту мы замазали, закопчённый потолок побелили, разжились лампой — и зажили у самой бедной и самой доброй на селе вдовы Пелагеи Тимошихи. Хозяин её погиб еще в начале войны, и она как-то перебилась в нужде с четырьмя детьми и коровкой до мирных дней. Старшенькие, Тайка с Марийкою помогали маме на «фирме», а Ванька с Толиком в одних опорках на двоих бе-
гали посменно в школу. Прибегал с первой смены старший, стряхивал у порога обувку, младший вскакивал в мокрые опорки и летел на урок.
Посреди неухоженной, заваленной рухлядью и старьем кухни с утра до ночи гудела жестяная печка, в засеке у двери пускала белые ростки картошка. Каждый, кто прибегал с фермы или из школы, набирал её, резал тоненькими ломтиками и лепил на горячее железо печки. Поджариваясь, эти ломтики отскакивали, на них фукали, перебрасывая с руки на руку, и отправляли в рот. Такими были завтрак, обед, и ужин.
Хлеба у хозяйки не водилось: килограммы, полученные осенью в колхозе, давно были смолоты в жерновах и съедены, в магазине ей хлеба не продавали, вот и жили на картофельных «пятиминутках» да стакане молока. Когда же нам перепадал кирпич клейкого хлеба и мы садились ужинать, в комнатку неслышно прокрадывался Толик. Он молча замирал у стола, глядел чистыми горящими глазенками. Мы наливали ему чашку фруктового чаю, отрезали по ломтику хлеба и видели, с каким наслаждением он ужинает с нами. И вспоминали собственных детей, И думали, что, может, кто-то угостит и их. Толик любил рисовать, ему поручали писать лозунги, и на обратной стороне куска обоев он старательно выводил разведенной краской для ткани: «Спасибо Великому Сталину за наше счастливое детство!»
Так мы и жили своей отдельной, дружной артелью. Возвращаясь с работы, набирали в торбы сухих смолистых обрезков и стружек, и они весело горели в нашей плите, булькала кипящая в чайнике вода, а после ужина Вацлав устраивался полулежа на топчане, клал на грудь мандолину и, легонько трогая струны, бередил наши души.
Суббота в каждом сибирском селе — день особенный: все топят бани. Ни собраний, ни политзанятий, ни педсоветов по субботам не бывает. Над селом плывет березовый дым, а потом, когда раскаленная докрасна каменка даст добрый дух, и стар и млад в изношенных ушанках и рукавицах хлещутся вениками до изнеможения, валяются в сугробах и — вновь на полок. Домой идут в одном исподнем, а встретится сосед — можно и постоять, поговорить. Наша замордованная жизнью сухонькая хозяйка парилась часа по два. В избу вползала чуть ли не на карачках, ложилась на пол, охала, стонала, повторяла: «Ой, баско!» Мы приглашали её на чай. Ответ был один: «Охти, не смогаю, мужики». Отлеживалась она до ночи. Любые болезни лечат в Сибири баней. Трехмесячное дитя, завернутое в пелёночку, бабка несет по сугробам в натопленную до гула баню.