Вечерами под завывание пурги и печально-нежное треньканье мандолины мы с Кинашом писали длинные письма. Шли они долго и не всегда доходили. По дороге из мастерской мы замедляли шаги у почты в надежде, что участливый и добрый почтарь Николай Редькин постучит в окно. Но стучал он реже, чем нам хотелось. Зато каждое письмо было нашей общей радостью, мы вместе читали и перечитывали его.
Я долго не знал, что после моего ареста жену уволили с должности завуча «по сокращению штатов». Заведующий районо Агеев потребовал официально отказаться от «врага народа», уговаривал забыть и не поддерживать с ним никакой связи и только тогда можно будет подумать о работе в другой школе. Но Аля заупрямилась и осталась без работы с маленькой дочкой и старым отцом на руках, среди чужих людей и без всяких средств. Их переселили из квартиры в кладовку при кухне, учителя, завидев на улице, переходили на другую сторону.
И пошла непокорная Аля обивать пороги кабинетов в поисках работы. Некоторые соседи и мои бывшие ученики вечерней школы — офицеры местного гарнизона — сочувствовали ей, помогали сесть в поезд или в автобус, отправляясь на поиски. Наконец заведующий Бобруйским облоно Зайцев сжалился над ней и послал преподавать математику в Погостскую среднюю школу. Оклад — 600 (дореформенных) рублей. Аля делила их на три равные части — отцу с дочерью, мне и себе, всем по 200. Каждую субботу она отправлялась пешком в Уречье за двадцать километров к дочке и отцу, а в воскресенье под вечер возвращалась назад. Мне же писала бодрые письма, и я оставался в неведении, страстно желая всей душой, чтоб дома было всё хорошо.
И вот пришла любительская фотография жены с дочкой. Глянул — и не сдержал слезы. На меня смотрели полные отчаяния глаза на измученных исхудавших лицах. Хотелось пасть на колени перед ними, молиться за их терпение, стойкость и веру.
Тогда же подумалось: сколько тысяч и тысяч мучеников страдает в тюрьмах, лагерях, на этапах и в ссылке ни за что ни про что. А ведь у каждого где-то родители, жена и дети, и живут они с вечным страхом перед анкетами, отделами кадров, под неусыпным оком, что следит за любым их шагом. Они постоянно ощущают свое бесправие — их увольняют с работы в первую очередь, выселяют из квартир, беспричинно попрекают, а детей не берут в детский сад, не принимают в пионеры, чтоб не принесли с собою вражеской идеологии. Взращивая в людях комплекс неполноценности с пеленок, калечили слабые души, растили новых Павликов Морозовых.
На людской беде сверхбдительные наживают особое доверие, авторитет, заслуги, должности и прочное положение. Чем громче кричат о классовой непримиримости, о бдительности, чем наглее плюют в невинные глаза запуганным людям, тем надежнее земля под их ногами. Так поделили всех на «чистых» и «нечистых». Но и «чистый» мог оказаться в любую минуту за решеткой; «нечистый» же до конца дней своих оставался «нечистым». От подобных мыслей самому становилось страшно.
Мне вспомнилось, как однажды в Уречье знакомая буфетчица передала мне украдкой листок бумаги с доносом на меня. Приставленный ко мне стукач прилежно записывал, куда я ходил, с кем и когда встречался, кто навещал меня. Точнёхонько записывались даты, часы и минуты. И кто же следил за мною? Милый, вежливый, всегда благодарный за внимание к его сестре брат моей ученицы. А тут не повезло — перепил в столовой и потерял свою «докладную». Я пожалел беднягу, ничего ему не сказал, листок уничтожил — пусть думает, что всё обошлось. Зато я знал теперь в лицо своего «доброжелателя». Сколько таких вольных и невольных соглядатаев и наушников следили друг за другом! Они были в каждом учреждении, в цеху и бригаде, даже в камере и бараке. За пайку хлеба и миску баланды продавали таких же мучеников, как сами. Наверное, они есть и среди нас, в этой глуши. Ходят же крадучись ночами какие-то тени в боковушку к нашему уполномоченному. Зачем? Что их ведет туда? Значит, держи привычно язык за зубами, а мысли на замке. Лучше бы вообще не думать, чтоб не свихнуться совсем.
Порою хочется верить, что не только люди, среди которых мы живём, но и наши начальники должны понимать — никакие мы не враги, не диверсанты и не вредители. Может, и понимают, но должны справлять свою не очень деликатную службу, поскольку ничего другого делать не могут и рвать пуп охоты нет. Куда приятнее ходить в начальниках, кричать, унижать, пугать издали голубой фуражкой, обещать за непокорность ссылку за Полярный круг. Так и живут безбедно на высоких окладах, кормят семьи особыми пайками, и расходятся от них, словно магнитное поле, волны страха.