Вошел в школу, и в этом убогом «храме науки» до боли зашлось мое сердце. Я самозабвенно любил школу, детей, уроки, когда меня с увлечением слушали не шевелясь, вечера, спектакли, походы, викторины, споры по сочинениям. И здесь пахло мелом, пролитыми чернилами, на низких вешалках висели тулупчики, телогрейки, крашенные, домашнего шитья пальтишки, а из классов доносились повышенные голоса учительниц. Как же я им завидовал, как же хотелось войти в класс и сказать: «Добрый день, дети. Тема сегодняшнего урока…» И спазмы вдруг перехватили горло. Постоял перед учительской, успокоился, постучался и вошел в просторную комнату. Посередине — длинный стол, застланный красной в чернильных пятнах скатертью, на нем — стопки тетрадей, учебники, чернильницы-невыливайки. За приставным столиком сидел дробненький мужчина в дешёвом сером пиджаке, синей косоворотке, с бледным усталым лицом; серые глаза глядели с удивлением, светлые негустые волосы спадали на лоб. И этот директор встретил меня по-человечески, подал руку, усадил рядом. Пожалел, что не имеет права использовать меня по специальности, между тем как школе очень нужен настоящий «словесник». И он, как и Кемелев, беспомощно развел руками. Должность завхоза пообещал с уверенностью, как только рассчитается нынешний. Что ни говори, а заведующий хозяйством все же звучит.
Что это за место и что за работа, я понял, лишь когда впрягся в нее, и ещё раз убедился, что мой бутерброд всегда падает только маслом вниз, а несчастья настигают меня первым и покидают последним.
И, как всегда, единственным утешением было участие добрых людей, бескорыстное братство ссыльных, готовых поддержать, заслонить собою, выручить из беды, поделиться последним с товарищем. Все мы перезнакомились в узеньком коридорчике сельсовета, ожидая вызова на отметку. Нас было двадцать мужчин и четыре женщины. Поволжские немцы и эстонцы были на особом учёте, на более легком режиме и держались отдельно.
В селе был фельдшерский пункт с амбулаторией и двумя палатами для тяжелобольных. Заведовала медициною сельсовета московский врач высокой квалификации, добрейшей души человек Элла Григорьевна Брускина. В складчину с интеллигентной ленинградкой Анной Яковлевной они купили напротив амбулатории маленькую избушку. Обустроили её так, что она стала самым уютным и желанным приютом для многих ссыльных — в тесной комнатке всем хватало места. Помимо нас троих сюда часто заходил бывший профсоюзный деятель Иван Михайлович Ермаков, любитель вести философские беседы «вообче». Тут он латал сапоги и шил из старых голенищ чирки. Вспоминая жизнь на воле рассказывал: «Я в своё уремя говорил лексии по обчим вопросам исполнения часа по два, нащёт Антанты и дурмана религии. И вот на тебе! За мою приверженность и кристальную преданность и меня туда же, со всем раённым руководством. Хоть сейчас гожусь на любой ответственный участок. Тридцать шесть жалоб только товарищу Сталину отправил. И — молчок. Перехватывают, ироды. Кабы дошли, Иосиф Виссарионович вмиг бы освободил и должностишку предоставил. Я ещё своего до-о-бьюсь. Мотивировочки есть, будьте уверены».
Умная, уже немолодая и обычно утомленная Элла Григорьевна, с сочувствием смотрела через выпуклые стекла очков и на полном серьёзе поддакивала Ивану Михайловичу. Тут никто не был лишним.
Долгими зимними вечерами под гул пурги и потрескивание мороза мы пили горячий чай в этой славной избушке, играли в «дурачка», читали вслух «Огонёк» и газеты двухнедельной давности, шутили, вспоминали любимые литературные произведения и спектакли, никто ни к кому не лез в душу со своими болями и страданиями, условились никогда не говорить о политике.
На Новый год в этом доме ставилась ёлка с самодельными игрушками, дешёвыми конфетами, печеньем из московских и ленинградских посылок. Днем и вечером на ёлку приходили соседские дети, дети немцев и эстонцев. Они давали «представление» — пели и танцевали, читали стихи на трех языках и расходились с маленькими подарками. Анна Яковлевна вспоминала своих внуков, вытирала слёзы, не надеясь больше увидеть их.
Избушка напротив больницы стала эпицентром всех биазинских ссыльных. Обе милые женщины заботились о каждом искренне и участливо. Анна Яковлевна была в годах и нигде не работала. Да и нога у неё была покалечена. Жила на иждивении детей и сестры. С Эллой Григорьевной они сошлись как родные.
Территория фельдшерского участка равнялась иной автономной области. Только здесь была бесконечная тайга, так точно названная урманом, бездорожье, сорокаградусные морозы и двухметровые сугробы, а селение от селения за многие десятки километров.