Я жадно ел, в тепле горели щеки, в висках тахкали звонкие молоточки. Чтоб отошли уставшие ноги, ложился на топчан и незаметно забывался тяжелым, с пугающими душу видениями сном. А завтра надо снова вставать ни свет ни заря, ехать по заметенной за ночь дороге в лес, чтоб привезти кому-нибудь — например, Самушкиной — дров.
Самушкина преподавала язык и литературу, хотя сама едва-едва окончила девять классов. Писала «Томара», потому что «О» под ударением в слове «Тома», «лошедь», «актевист» и нещадно таскала на уроках неслухов за волосы, награждала тумаками в спину и кричала: «Язви тя в душу, оглоед!»
Однажды привез ей дрова, приподнял жердью, опрокинул набок сани, свалил под забором звонкий березак. Самушкина выскочила на крыльцо: «Хозяйственник, ах ты лодырь! А кто будет складывать?» Я еле сдержался, однако пересилил себя: «Вам, Евдокия Прохоровна, после напряженной интеллектуальной работы полезно заняться физической». Она будто с цепи сорвалась: «Я тебе пооскорбляю… «ак-кту-альной!.. Понагоняли сюда контриков с намордниками, да еще и вякают! У-у-у, вражина!» Я развернулся, хлестнул вожжой Жареного и выехал со двора. Она же кричала вслед: «Ну змей, хоть бы ворота закрыл!»
Горло стиснул ком обиды и боли, глаза застилали слёзы.
Некоторые учительницы смотрели на меня подозрительно и враждебно. Они знали, что я преподаватель с высшим образованием, и побаивались, не подорвал бы я их авторитета, не демонстрировал бы свою эрудицию. Порою я останавливался в коридоре под дверью класса, слушая беспомощные объяснения, нотации, ругань и угрозы, стук кулаком по столу и беспомощные толкования. Было стыдно за учителей и жаль ребятишек, ведь они, как и все дети, были любознательны и талантливы. Никто из них отродясь ещё не видел «лампочки Ильича», хотя знали законы Ома и Ампера, иные всерьёз спрашивали: «А когда поезд пройдет, за ним рельсы скручивают в трубку?» Большинство не только ребят, но и учителей не умело склонять числительных в дательном, творительном и предложном падежах, тетради кишели неисправленными ошибками. А процент успеваемости по отчетности был высоким. Это нравилось начальству.
Более осведомленные, повидавшие мир детдомовцы забегали ко мне в «завозню» и не стесняясь спрашивали: «Дядя, а правда, что вы учитель? За что вас сюда пригнали? А в Москве вы были? И в Мавзолее? Может, и Сталина видели?..» Что я мог им сказать, как объяснить, почему очутился здесь? Сказать - «Ни за что» будет «клевета на органы следствия и суда», «вражеское воздействие на подрастающее поколение». Но и клепать на себя я не мог. Выкручивался: «Произошла ошибка. Скоро разберутся и исправят. Вы же тоже делаете ошибки, и учительница исправляет их, хотя видел, как Самушкина пишет «кометет» и «гинерал».
У меня искали справедливости эти маленькие бунтари с обостренным чувством собственного достоинства, нетерпимые к неискренности и лжи, черствости и грубости, исстрадавшиеся по ласке и вниманию. Учительницы не любили их и побаивались, ведь дети не умели кривить душою и подхалимничать и говорили в глаза то, что думали. А их самих отучали от этой «вредной» привычки с детства, и они давно от нее отвыкли.
Мальчишки-детдомовцы повадились ко мне с вопросами, а то и просто ловили норовистого Жареного, ездили верхом на пастбище и водопой, помогали мне управляться, приносили свои сочинения. А учительницам казалось, что я нарочно хочу скомпрометировать их, и предупреждали, чтоб не ходили ко мне, не общались с врагом народа, не то такому научит, что и сами загремите за решетку. И мне порою казалось, что я променял бы ссылку на лагерь. Там был равный со всеми, было место на нарах, пайка хлеба, миска баланды и черпачок каши и ни о чем не думал, а тут ломай голову, как перебиться с утра до вечера. Придешь в магазин, а там приказ: «Ссыльным хлеба не давать». Любой хозяин вправе сказать: «Паря, аслабани фатеру» и ничего не возразишь, забирай свою торбочку, ищи приюта. И все же пусть и на поводке, но я мог пойти на тихую Тару, мог вдосталь дышать воздухом кедрачей и пихтовников, мог послать и получить телеграмму. И уже это — счастье. Кто не был в неволе, тому, конечно, трудно понять меня. А терпеть научены, такие прошли «университеты»!
Медленно, несмело приближалась весна. Ночью ещё задыхались от стужи, а днем яркое солнце слепило глаза, звенела капель, из-под сугробов выбивались мутные ручейки. Биазинка слизывала последние ледяные закраины и набухала прозрачной криничной водой. От дорог и колхозных конюшен потянуло аммиачным духом оттаявшего навоза. Позже, когда подсохнет, его сожгут и село будет неделями давиться дымом. Чернозему навоз был не нужен, он только гнал ботву.