А сколько нужно дров школе на зиму и каждому учителю из расчета двенадцать кубометров на душу! Вот и думай, пошевеливайся, завхоз. И когда подсохло, до вылета гнуса, три старших класса — пятый, шестой и седьмой вместе с учителями в тайге. Здесь с детства приучены валить лес с пня, пилить, колоть кручёные комли, складывать ровные поленницы. Пришло нас на лесосеку душ числом около ста, с песнями, толкотней, шутками и подначками.
Лесоповал — работа далеко небезопасная, а у меня, что ни говори, десятилетний опыт, и я расставляю учителей и ребят так, чтобы никого и сучок не царапнул, и сам усердствую с пилой и топором. Обедать садились все вместе, выкладывали ржаные шаньги, отварную картошку, пироги с картошкой и черемухой, запивали молоком. Лишь я со своей краюшкой прятался за кучей хвороста, чтобы никому не вздумалось жалеть меня и угощать шаньгами.
За две недели мы управились с дровами. И уже приближалась другая большая работа — накосить и застоговать на три головы сена. А зима долгая, с октября до мая. Поблизости сенокосов не было, косили на старых делянках в тайге, пока они не зарастали подлеском и кустами. В чаще урмана, куда и солнце не всегда пробивается, были прогалы и школа имела здесь свои наделы. Когда мне передавали их, я и представить не мог, как же косить здесь по пням и валежнику, среди куч несожжённого хвороста. Поневоле вспоминались наши надречные заливные луга, даже болота казались раем. Но никуда не денешься, надо отрабатывать свои триста рублей. А тайга уже гудит и звенит тучами огромных оводов, липких слепней и полчищами комаров. Мерзкие твари жгут спину, руки, лицо, достают через шапку, знай отмахивайся. Как же косить, если и дышать-то из-за гнуса невозможно по-человечески! Старые сибиряки рассказывали, что в давние времена самым страшным приговором сельского схода было оставить преступника привязанным к дереву в тайге на сутки. Потом на этом месте находили обезображенный труп, укрытый, как вывернутой шубой, гнусом.
Мне становилось страшно, но ведь надо косить. Под моим началом было пять техничек. У нас косовица мужская работа, а в Сибири основные косари женщины, да еще какие косари! Мы выехали на своём транспорте. Делянка наша была километрах в семи от села. Распряженные конь и быки сразу же рванули в кусты, чтоб хоть немного избавиться от заеди. Пока снимал косы, подбивал клинья и укреплял рукоятки мои женщины — во всем белом, в толстых шерстяных чулках и мягких чирках — натаскали валежника и наломали еловых лапок, развели куродым, легли на траву и начали кататься по ней в дыму. Я не понимал ради чего они коптятся; греться не надо, день ясный, солнечный и жаркий. «Иди, окурись»,— позвали. Я отмахнулся: «Лучше закурю». Женщины набрали в родничке кувшин студеной воды, напились и взялись за косы. Я пошел впереди, но уже на середине покоса мне начали подрезать пятки. Остановился, чтобы подточить косу, и они, смеясь, прошли мимо, а меня атаковала тёмная туча кровососов. На техничках не было ни слепня, ни овода. Почему?.. Вскоре под тонкой рубашкой из синего штапеля у меня не осталось живого места, на руках горели твердые волдыри, лицо и шея тоже были в волдырях, комары набивались в рот и глаза. Я махал косою, а меня ела и ела заедь, как того осуждённого на казнь. Казалось, ещё немного — и ошалею окончательно от укусов, гула, звона и нестерпимого зуда.
Незамужняя, чёрная как цыганка Минадора, усмехаясь, покрикивала на меня: «Пошевеливайся, хозяйственник, не то съедят, а нам отвечать!.. С таким косарем и до снега не откосимся!» В тот день, наверное, я был самый несчастный человек — искусанный кровопийцами, обессиленный, подавленный гнетом своего положения, издёвочками своих подчиненных. Бросить бы всё да бежать, но уж больно короток поводок, на который взят. Даже проклятые твари жрут меня одного — женщины косят как косили. Оборачиваются на меня, посмеиваются. Наконец высокая, костистая, с мужицким лицом и крупным конопатым носом Дуся Груенко подошла ко мне и с сочувствием сказала: «Надо ж было надеть белую рубаху, окуриться вместе с нами, а так — сожрут…»
Все же я дотерпел до обеда. Женщины сели на траву полдничать, а я не мог успокоиться и на минуту — чесался и отбивался, потом подхватил свою торбочку с хлебом и двумя кусочками сахара и залез на высокую ветвистую осину — и там вздохнул с облегчением: так высоко оводы не поднимались. Женщины мои покатывались от хохота. Я вытирал горячий пот, смешанный с кровью. Спускаться наземь было страшно, да что поделаешь… Это был день незаслуженной кары. Вспоминаю теперь — и пронзает боль и по телу идет нестерпимый зуд.