«Почему ты не у Лидии Евсеевны?» — «Я не знаю никакой Лидии…» Так и есть, открытка моя не дошла. «Как же ты добиралась в такую непогоду? Где остановилась?» — «Долго рассказывать. Пойдем, может, кто пустит в хату». Мы сходим с моста и идем, взявшись за руки, по грязной сельской улице. «Где твои вещи?» — «Вот,— подняла маленькую сумочку,— а чемодан остался в машине, машина застряла посреди тайги. Мы и толкали её, и подсовывали под колеса ветки, валежник, поленья — без толку, она увязала все глубже и глубже. Шофёр тебя знает, он из вашего колхоза — Иван Макаров».— «И что же ты?» — «Пешком. Отогрелась у костра, спросила дорогу. А дорога одна, дальше тайги никуда не уйдешь. Взяла свою сумочку и потопала. Дождь, грязь, комарьё. Даже ботинки полны жидкой грязи. Дойду до мостика через ручей, накроюсь плащом от комариного звона, поплачу и — дальше. И так ночь и день. Иногда накрывал страх: то застонет сова, то сухая ветка оборвется с дерева, то закричит коростель. И хоть бы где деревушка, хуторок, хатка. Ни души. Одна тайга».
Мы остановились возле райотдела НКВД. Дождь стих. Я попросил Алю подождать в узеньком коридорчике, пошел к дежурному. Плотно закрыл за собою дверь, чтоб не услышала, как будут «корректно» говорить со мною. Прыщеватый молоденький сержантик прочитал мне нотацию, повыпендривался, показывая власть: «Пока не вернется лейтенант, запру в тёмную — и сиди!» Куражась по-прежнему, сделал наконец в «волчьем билете» отметку и гаркнул: «Чеши!»
Аля поняла по моему виду, как мы поговорили с дежурным. Чтоб больше не думать об этом, я снова вернулся к её путешествию. До райцентра добралась только утром, усталая, мокрая, по уши в грязи. Такую никто и на порог не пустит. Пошла к реке, разделась в кустах, ополоснулась, смыла грязь с одежды, натянула мокрое и отправилась искать почту, звонить мне в Биазу. Ждала, ждала — и вот вышла на мост, навстречу. «А куда мы идем сейчас?» — «К милым и добрым людям, у которых ты должна была остановиться». И я рассказал, как две немолодые интеллигентные женщины, сосланные из-за своих расстрелянных мужей, поскитавшись по чужим углам, купили на окраине села старую избенку, привели ее в порядок и дружно живут уже который год. Лидия Евсеевна — замечательный педагог-универсал. Она подтягивает по всем предметам ленивых деток местного начальства, пишет контрольные работы заочникам, на то и живет. А сухонькая, ироничная, острая на язык Вера Михайловна ведёт хозяйство. Через дальнего родственника ей присылает деньги сын, бакинский инженер.
Домик Лидии Евсеевны (Абрамович – Т.Г.) и Веры Михайловны (Беленькая(?) – Т.Г.) стал гостеприимным пристанищем, консультацией по всем тревожным проблемам, исповедальней почти для всех ссыльных района. Здесь всегда кто-то ночевал, обедал, здесь останавливались родные ссыльных. И всем находилось место, доброе слово и кусок хлеба.
Тут перебывали жены и дети бывших партийных работников, осужденных по «ленинградскому делу». Чуть ли не каждый день сюда заходила Е.Х.Раковская и племянница Мартова – Виктория Сергеевна Волкова. Правда, своего дядьку-оппозиционера Виктория Сергеевна никогда не видела. Окончила Брюсовский литературный институт, работала в «Комсомольской правде», а с 1937 года из-за своего сомнительного родства вместе с сестрой осваивала тюрьмы, лагерные бараки и вот теперь вечную ссылку. Елена Христиановна Раковская заведовала литературной частью известного московского театра, дружила с редактором «Нового мира» Гронским, поэтами Павлом Васильевым и И.Уткиным. Бывал здесь и Савва Саввич Морозов. Да-да, сын знаменитого фабриканта и мецената. Ходил он небритый, в чёрном полушубке, что-то делал в районном земельном отделе. Это было большой удачей.
Почти все ссыльные нашего района перебывали в этой хатке райцентра. Сюда мы и пришли с Алей. Она несмело остановилась у порога и тут же очутилась в объятиях звонкоголосой Веры Михайловны. «Я вас именно такой и представляла — беленькой и стройной. Где вы пропадали? Мы ждали каждый день. Проходите, раздевайтесь. О-о-о! Вы же мокрая насквозь… Лида, встречай гостью! Неси что-нибудь тёплое и сухое. Давай валенки».
Из своей боковушки вышла Лидия Евсеевна с халатом и валенками в руках. Моя застенчивая Аля растерялась вконец, когда Лидия Евсеевна распорядилась безоговорочно: «Вера, ставь чай и накрывай на стол!» Вера Михайловна подыграла ей, как в старой пьесе: «Шампанское и устрицы подавать? А вместо чая какао «Золотой ярлык» можно?» — «Вера, не паясничай. Еще будут у нас и шампанское и «Золотой ярлык»,— парировала Лидия Евсеевна.— Без веры, Вера, жить не стоит. Вы меня извините, я вас оставлю на несколько минут — у меня ученик». И скрылась за неплотной дверью. Аля уже почувствовала, насколько здесь простая и сердечная атмосфера. Она переоделась, обула тёплые валенки, лицо её порозовело, глазки заискрились. Нам было хорошо и уютно, словно у самых близких родственников. Она потихоньку рассказывала о дочке, отце и о своей работе в Погосте. Там неподалеку, в Старобине, жила и работала врачом моя двоюродная сестра, и время от времени она помогала жене своего несчастного брата.