Любил и поддерживал самодеятельность начальник лагпункта лейтенант Степан Гаврилович Цокур. Среднего роста, крутоплечий, кудрявый, губастый, суровый с виду, он был, безусловно, самым человечным из всех начальников, что встречались мне. Не случайно, многие называли его за глаза «Батей». Он мог накричать, обругать, приказать посадить на десять суток, а дежурному буркнуть украдкой: «Отведи этого доходягу в столовку, покорми, турни в барак и скажи, чтоб больше не рыпался».
Зимою Цокур надумал украсить зону снежными скульптурами. Нашёлся и мастер — долдовязый, в проволочных очках, с вечной каплею под носом Коля Лейзеров. Сын дипломата, студент ИФЛИ, хилый и непрактичный парень, он попал в лагерь за то, что был сыном «врага народа». Цокур и велел ему слепить возле столовой из снега двух слонов в натуральную величину. Почему слонов, этого, наверное, не знал и сам начальник.
Всегда простуженный Коля ставил на стуже каркасы, вёдрами таскал снег, шлифовал лопаткой, оглаживал свои создания, приделывал уши, хоботы и бивни. Посмотрел Цокур на законченную работу и приказал добавить недостающие детали, которые у статуй мужчин обычно прикрываются фиговым листком. Потом по велению начальника Лейзеров и Шейно слепили из глины, обожгли в гончарной печи уменьшенную копию известной скульптуры Мухиной. Рабочий и колхозница должны были, по идее, вдохновлять арестантов на ударный труд.
В молодости в родном украинском селе Цокур был учителем начальной школы. В армии попал во внутренние войска, потом командовал взводом охраны лагеря на строительстве автомагистрали Минск — Москва. За какое-то прегрешение его продержали несколько месяцев в вяземской тюрьме, но ему удалось выкрутиться. Оставили в НКВД — «система» не отпускала свои кадры за здорово живешь. Душа у него была участливая и добрая, обязанности - суровые, планы — жёсткие, режим и высшее начальство —безжалостные. Цокур научился вертеться в безостановочном колесе требований, обязанностей, принуждения и сострадания. Искусство он любил с юности. На декорации и костюмы для спектаклей отпускал с фабрики упаковочную марлю, а Девишев и художник делали отличные задники, шили фраки и камзолы для спектаклей классического репертуара. Ставились пьесы Гольдони, Мольера, Островского, «Разлом» Лавренева, «Слава» Гусева и пушкинская «Русалка». Если нельзя было достать пьесу, Девишев восстанавливал по памяти тексты своих прежних спектаклей, согласовывал с Туровской и Станкевичем и начинал репетиции.
На концертах и спектаклях люди забывали хоть на несколько часов своё горе, охотно играли и самодеятельные артисты, чтобы хоть на сцене почувствовать себя людьми. После представления нас кормил с разрешения начальника дополнительным ужином завстоловой Лазарь Самуилович Гильман. Мы были с ним земляки — оба с Могилевщины. Гильман был чекистом с большим стажем и опытом и до ареста работал наркомом Министерства внутренних дел Казахстана,— и, понятно, со своими обязанностями справлялся успешно. В конце 37-го года его вызвал сам Ежов. Гильман прибыл в Москву в служебном вагоне и сразу явился к «хозяину». Он надеялся на повышение или перевод в какую-нибудь республику поближе к центру; о наказании, взыскании даже и мысли не было: аресты казахских «националистов» шли полным ходом, тюрьмы забиты под завязку, «тройки» работали не покладая рук. В приёмной наркома прождал часов до пяти вечера, потом простоял перед Ежовым по стойке «смирно» несколько минут, выслушав упрёки, что слабо работает, мало выявил врагов. Ежов приказал активизировать оперативную работу и немедленно возвращаться в Алма-Ату. В ночном поезде Гильман прикидывал, кого из «китов» можно взять ещё. Через несколько станций от Москвы в купе вошли три молодца в цивильном, разоружили казахстанского наркома, предъявили ордер на арест, подписанный Ежовым две недели назад, пересадили в машину и доставили на Лубянку в одиночку. Дали ему немного, всего пять лет. Был он в лагере бесконвойным начальником погрузочной колонны, заведовал продуктовой каптеркою, а вот теперь — столовой. Бывший нарком вытягивался в струнку перед лейтенантом Цокуром и его заместителем, списанным по ранению с фронта молоденьким Латьковым.