Солдаты в просмоленных до хруста гимнастерках, подранных на коленях брюках и бриджах, заросшие и мрачные, валили вековые сосны, обрубали сучья, скатывали пиловочник в штабели. Пайки им выдавали немного большие, чем нам, в баню водили два раза в месяц, но никто из них не хотел бриться.
Конвоя у них не было, но не было и никаких документов. Ходить разрешалось не далее вахты и деревни Пруды. Продукцию принимал вольнонаемный десятник, пайки начисляла бухгалтерия, больных провожал в нашу санчасть стрелок. Так они мучились, пока не ударили морозы и не закрутили метели. И исчезли сыновья Эллады так же неожиданно, как появились. А куда, никто не слыхал и не знал.
ФЕДЯ БЕЛЯНОВ
Прибыл большой этап из воронежской тюрьмы. Преимущественно бывшие старосты и полицаи. Отношение к ним было единодушное – отвращение, ненависть. Судьбы наших родных на оккупированных территориях были трагичными, и фашистских прислужников никто не хотел принимать в свою бригаду, не хотели жить с ними в одном бараке; поселенных силком загоняли под нары, на их вопросы не отвечали.
В этом этапе было несколько военных. Одни попали за непослушание, другие за неосмотрительно оброненное слово, чересчур правдивое письмо. Работали они на ширпотребе и от воронежцев держались в стороне. Недавний капитан, молодой, интеллигентный Федя Белянов раскраивал на циркулярке доски на плинтусы, на карнизы и узенькие рейки; пила однажды выбила брусок, левая рука сорвалась и… кисть свалилась на станину. В двадцать пять лет Федя стал инвалидом. После больницы его поставили дневальным в столовой. Он по очереди запускал бригады, следил, чтоб не выносили миски, собирал и относил их мыть. Гонял «шакалов», чтоб не шастали меж работяг, не крали пайки и премблюда. Особенно докучал ему нахальный гнусавый малый с лицом, побитым угрями, как гвоздями,— Петя Петухов.
Федя был старательным и справедливым дневальным. Работяги слушались его и уважали, а «шакалы» боялись и ненавидели. При столовой Федя отъелся, округлился, порозовел. Увидев его на обходе, начальник приказал отправить в сушилку на ширпотреб. Работа там простая и легкая: подбросил в печь обрезки и опилки и сиди, грейся, пока не прогорит.
Сменщиком у Белянова был тот самый «шакал» Петухов. Общаться им, по сути, не приходилось: один сдал смену, другой принял. Третьим сушильщиком был старый, с «губернаторской”, расчесанной на две стороны седой бородой Виктор Шеховцов. Он подружился с Беляновым, когда тот ещё стоял при дверях столовой, а сам Шеховцов качал воду и носил дрова на кухню.
Как-то после развода мне встретился донельзя перепуганный и запыхавшийся Шеховцов. Я спросил, куда он так летит. «На вахту, на вахту! Беда у нас в сушилке!..» И старик рассказал, что пришел он сменять Петухова, но тот всё не уходит и не уходит из сушилки, тянет резину, зубы заговаривает, а потом вдруг и говорит, чтоб не брал опилки из большой кучи, потому что там лежит… убитый Белянов. Ночью, говорит, придёт на смену и до утра сожжёт Федю. Недвусмысленно показал старику кочергу и добавил — если пикнет, то и он окажется в той же куче. Старик подумал, что, может, пошутил Петухов, какой спрос с дурака, копнул опилки, и верно — торчит обернутая грязным бинтом Федина культя. Бросил сушилку и побежал на вахту. Я остолбенел от такой новости. Казалось бы, давно пора привыкнуть к смертям, убийствам, самоубийствам и саморезам-саморубам. Кровь стыла в жилах, но самое страшное было еще впереди.
Когда разгребли опилки, обнаружили, что мягкие места на Белянове были обрезаны. А за печью нашли кусок толстой проволоки с загнутым концом. На ней Петухов жарил шашлык из своего сменщика. Боже, до чего мы дожили, что произошло с людьми?! Да и люди ли это?.. Петухова забрали в центральный изолятор. Он ничего не отрицал, признался, что давно хотел отомстить Белянову — гнал его от столовки, а сам был сытый. Дали Петухову десять лет «с поглощением неотбытого срока». Фактически он потерял лишь один уже отбытый год. Почему бы не убивать после такого наказания один одного на шашлыки?
Спустя месяц напротив вахты остановилась молодая женщина в ловко сидящей шинельке с лейтенантскими погонами, в хромовых сапожках и беретике со звездочкой. От станции она шла пешком с тяжёлым чемоданом. Завернула в открытую инструменталку и начала допытываться у пилоправов, не знают ли они её брата, те отворачивались, глядели под ноги и отвечали, что нет, не слыхали о таком.