Рядом с инструменталкой был ларек для вольных. Сюда подошли за хлебом жены стрелков. Увидели молодичку в военном, заговорили, принялись расспрашивать, как там дела на фронте, скоро ли добьём немца и вообще что слыхать на воле и к кому приехала, не к мужу ли. «Нет, к брату. Он отважно воевал, был награжден, но какой-то стукач загнал его за эту проволоку. Может, слыхали,— Федя Белянов?» Женщины смолкли, а самая болтливая всплеснула руками и заойкала: «Опоздала, миленькая…» В это время с вахты вышел начальник, фронтовичка — к нему, представилась по всей форме, подала разрешение на личное свидание с братом. Начальник долго вчитывался в узенькую бумажку, кусал губы, наконец пробормотал: «Нету на лагпункте вашего брата. Отправили его по спецнаряду, а во втором отделе не успели, видать, отметить. Извините, тороплюсь…» И побежал к казарме вооруженной охраны. А та языкастая баба не утерпела и выложила всю правду о гибели брата. Женщина захлебнулась слезами, зашлась истеричным криком, кляла всех и всё на свете: «Звери, звери! Это вас надо держать за колючей проволокой вместо честных людей! Фашистская пуля обминула моего братика, так тут полицаи доконали!»
Женщины утешали её, уговаривали как умели, приглашали к себе. Но разве можно утешить в подобном горе? Начальник велел отвезти сестру Белянова на своем жеребце на станцию, а сам так и не отважился выйти к ней.
ТРИ ПОЛКОВНИКА И ВЗВОД БАПТИСТОВ
Чего только не было на третьем лагпункте! Кроме цехов ширпотреба и швейной фабрики был довольно крупный кирпичный завод, подсобное хозяйство с теплицей и парниками, картофельным и капустным полем, конбаза, а за нею кожевенный завод. Осужденный на восемь лет за убийство жены (за анекдот давали десять), высокий, подтянутый и симпатичный Дмитрий Белокопытов выделывал хром и шевро на пальто для начальников и их жён. Обшивали лучшие ленинградские мастера Саша Крылов и Вася Ромашкин. Рядом с кожевенной мастерской была единственная в лагере ветеринарная лечебница и биологическая лаборатория. Их возглавлял мой однокамерник по могилевской тюрьме, бывший доцент Витебского ветинститута Михаил Васильевич Капитанаки. Тогда в камере все повторяли его стишок: «Паечка, паечка, как же ты мила, паечка, паечка, как же ты мала!»
После многих лет разлуки мы встречались с Мишей как братья и особенно часто, когда я получил пропуск. В лабораторию привозили на анализы потроха, мясо выбракованных лошадей и коров. После исследований Капитанаки варил их, делал котлеты, часто делился и со мною.
На полевые работы, на конбазу и в кирпичный цех требовались люди, каждый день выгружали «метраж» и загружали вагоны продукцией фабрики — здесь тоже не хватало рук.
К весне с небольшим этапом прибыли три полковника — бывший начальник отдела бронетанкового управления Генштаба Иосиф Александрович Матуль, полковник химических войск Герман Петрович Артемьев и инженер-полковник Георгий Иванович Гускин. Участник Гражданской войны Матуль донашивал вылинявшую гимнастерку с темными следами содранных орденов. Высокий, статный, со светлыми усиками на выразительном широком лице, он привлекал к себе сдержанностью и истинной интеллигентностью. Гускина послали на ширпотреб что-то строить, химика Артемьева — варить из копыт столярный клей.
Через несколько дней после полковников прибыл целый вагон солдат в обмотках, коротких шинелях с оторванными пуговицами и хлястиками. Говорили они на западноукраинском диалекте, пугливо-вялые, тихие и послушные. Обращались друг к другу: «брат Иван», «брат Грицко». Статья у них была одна — 196-я и срок - 10 лет. Они не сразу смогли понять, куда попали. Как только наши войска освободили Ровенщину, крепких мужчин призвали в армию. Они прошли комиссию, прибыли в часть, но брать в руки оружие отказались. Как ни уговаривали, как ни угрожали, ничего поделать не могли. Эти люди соглашались служить в обозе, на кухне, в лазарете — где угодно, только не стрелять. Им объясняли, что надо бить врага. «Всё одно — люди, а людыну вбиваты грэх». На войне цацкаться с баптистами было некогда, сказали: «Поедете в часть, где стрелять не надо»,— погрузили в товарные вагоны, приставили конвоиров и пригнали в наш лагерь. Был с ними и просвитер Аникей Парчук. Они не были арестантами в полном смысле слова, их даже не обыскивали, и почти у каждого была Библия, молитвенник, самодельные рукописные книжечки псалмов.