Баптистов поселили в отдельном бараке, чтоб «не распространяли религиозный опиум». Перед разводом и отбоем Парчук творил короткие молитвы, призывал к послушанию и терпению, ибо все страдания от Бога, за грехи малые и большие, свои и людские. Тихо пели два-три псалма на полесском говоре и строем шли в столовую, а потом на развод. Бригадиром поставили полковника Матуля. Грузили и разгружали они без так называемых перекуров (не курили вообще), прилежно и аккуратно. Издали бригада баптистов напоминала некое общипанное войско или пленных. Бригадир был с ними вежлив и деликатен, всех называл на «вы», хотя и многого не понимал из того, что говорили ему работяги.
Однажды начальник пошутил на вахте: «Ну как дела, полковник?» — «Прекрасно, гражданин начальник, пошел на повышение: командовал полком, а вот теперь — бригадой». До Цокура не сразу дошел этот чёрный юмор, он засмеялся через несколько минут.
На нашу ветку подали вагон. Из него выбрались мужчина и женщина, замкнули вагон и пришли к начальнику просить подводу. Представители ровенской общины евангельских христиан в разгар войны, когда каждый вагон был на счету, сумели арендовать один, собрали продукты и привезли своим братьям. Посланцы с Ровенщины вызывали по списку единоверцев и с поклоном передавали каждому по мешку муки пеклеванки и торбочке сала, а братья отвечали: «Хвала Господу Богу»,— и утирали слезы.
Бригада полковника Матуля повеселела, окрепла на харчах, привезенных незнакомыми «братом и сестрою». После работы тихие и дружные баптисты варили на небольших костерках у кирпичного завода кулеш, защищаясь плотным заслоном повара от «шакалов». Бригадир был предупредителен, никто не слышал от него ни окрика, ни грубого слова, к нему обращались по-военному: «Товарищ полковник», он возражал, но напрасно.
Летом бригада косила сено для конбазы, метала стога в пойме тихой лесной реки Керженец. На другом берегу доживали свой век почерневшие скиты раскольников. Отсюда и пошла секта кержаков.
На сенокосе баптисты трудились с особой охотою — выкашивали каждый клочок, стога ставили как игрушки.
К осени начальник придумал для Матуля должность помощника по быту. Матуль стал следить за чистотой в бараках, кипятилке, бане, командовал дневальными. Его переселили в мазанку возле вахты. Вместе с ним жил экспедитор, веселый и остроумный сухумец Ниязи Байрамов. До войны он учился в Московском мединституте. Летом 39-го студентов вывезли в военный лагерь. Однажды сосед по палатке спросил у Байрамова, может ли Советский Союз заключить договор о дружбе с фашистской Германией. Байрамов в тот день газет не видел и как истинный патриот оскорбился: «Только сумасшедший может заключить такой договор!» И уже на следующий день следователь допытывался у: Байрамова, кого это он считает сумасшедшим, а вскоре «тройка» послала его на перевоспитание в исправительно-трудовой лагерь сроком на восемь лет. Цокур назначил его экспедитором. Он доставлял на лагпункт продукты, сопровождал по территории лагеря вагоны готовой продукции фабрики. У него было множество накладных, актов, всяких бумаг отчётности. В бараке держать их было нельзя— украдут на курево, и поэтому его вместе с Матулем отселили в мазанку, и, так сказать, квартирантом они взяли меня. Матуль часто вспоминал о своей прежней жизни в Москве в высших армейских сферах, о начале войны, о растерянности многих беспомощных командиров. Он хорошо знал и любил литературу, был знаком с несколькими известными писателями.
Перед концом работы, где-то около полуночи, начальник вызывал Иосифа Александровича, и они вдвоем по скупым газетным информациям пытались представить себе подлинное положение на фронтах, строили прогнозы, и Матуль ошибался очень редко. Дневальным у нас был самострел, дробненький хитренький мужичишка Гришка Сергунин. О своих «подвигах» на фронте рассказывал коротко: «Лежу себе в окопе, зажмурюсь и постреливаю, а куда — Бог его ведает. А всё вокруг гремит, горит и дрожит. Забьет, думаю, а помирать не хоцца, вот и стрельнул себе в руку, сам не знаю как. Дали червонец, но ведь жив, а на повал не погонят— инвалид. Кончится война, может, и домой отпустят». Он внимательно слушал сводки Совинформбюро, складывал наши и немецкие потери вместе и докладывал полковнику: «Люду-то, люду, Ляксандрыч, сколь погибло!» — и называл громадную цифру. Матуль втолковывал ему, что больше положили фашистов, но Гришка стоял на своем: «Все равно — люди. И нас, и их насильно на смертушку погнали. Всех жалко».
ЭТАП С ТОГО СВЕТА
Изо всех начальников Цокур был и оставался человеком. Он переживал из-за каждой смерти, а трагедия с Федей Беляновым добавила седины в его кудрявой голове. Бригады лесорубов и грузчиков кормил только по третьему котлу, весь урожай немалого подсобного хозяйства шёл в котел, туши бракованных лошадей попадали на кухню. Возможно, кто-то скажет, а не скажет, так думает: «Пристроился в придурки— и хвалит своего начальника». Его давно нет на свете, но я уверен; что никто из лагерников третьего лагпункта, оставшихся в живых, не помянет его недобрым словом. Суровый с виду, Цокур был отзывчивый и даже душевный. Может, не всё, как и мы, понимал, но о многом догадывался и нередко говорил в сердцах мне или Матулю: «Какие же вы враги? Если люди так работают на оборону, не хочется верить, что они преступники, антисоветчики».