Не так давно я узнал, что после XX съезда КПСС, Цокур уволился из той системы, пошел в хозяйственники, помалу с горя спился и преждевременно умер. Видно, замучила совесть, что и он причастен к страшной трагедии.
Примерно так же сложилась судьба и начитанного, даровитого бывшего начальника КВЧ Вени Комракова. После лагеря он работал в районной газете в Костромской области. После моей реабилитации встретил в печати мое имя, разыскал, и у нас завязалась переписка. В каждом письме слышались надлом, отчаяние, разочарование. Однажды сообщил, что его кладут в наркологический диспансер, дочь с переломом ноги попала в больницу, дома еще двое детей и ни копейки денег, Я знал совестливую и красивую эвакуированную из Торопца Лизу — она вышла за Комракова. Были счастливы, но недолго. Сочувствуя ей, я побежал на почту и телеграфом послал двести рублей. Благодаря за деньги и внимание, растроганная Лиза написала, что Веню замучили кошмары, бессонница и галлюцинации, он запил, несколько раз срывался с работы, семья бедствует.
Так кончали совестливые люди, которых затянула в своё жерло страшная машина террора, сделала участниками кровавых преступлений. Одни спивались, другие кончали самоубийством. А григоренки, русаковы, фомичевы — эти живут, получают большие пенсии и поучают молодежь, и их не мучает совесть, ибо чего нет, того нет, и не снятся им плужниковы,: синякины, пекаревы пристреленные на вахте за «контрреволюционный саботаж» и сотни замученных ими невинных и талантливых людей, Они живут и гордятся, что служили в «органах», стояли на страже государственного покоя и безопасности.
Может, это отступление покажется лишним и несвоевременным, но мне думается, оно необходимо в этой небольшой главке.
Летом 44-го года из управления приказали подать на станцию Пруды десять подвод под этап. Что за важный «контингент» прибывает, не догадывался никто. Фабрике требовались мотористки и ожидали женщин. После полудня на вахте ссаживали с телег каких-то серых, с посиневшими лицами и огромными глазами женщин непонятного возраста. Одетые в пожелтевшие от прожарок обноски, стриженные наголо, прибыли ленинградки-блокадницы. В их глазах было полное безразличие и невыплаканная боль. Вели их всего три конвоира, они и без конвоя лишнего шага не смогли бы сделать.
Мы слышали о блокаде Ленинграда, знали, что три года, брошенный на погибель, от голода вымирал большой город. Если эти, еще живые, похожи на скелеты, то какие же навсегда остались там?! Их уже не утешат слова великой мученицы Ольги Берггольц: «Никто не забыт и ничто не забыто». Это для живых. А что для тех, замученных по воле опьяневших от крови палачей? Миллионы талантливых, может, гениальных, так и не осчастливили человечество своими открытиями и силою светлого духа.
За что же попали в лагерь эти несчастные? Статьи у них были самые разные: мошенничество, подделка документов, растрата, воровство и даже мародерство. Ходячих отправляют в бараки. С телег кого ведут, кого несут. Вместе с начальниками этап принимает заключенная докторша Мина Симоновна Головчинер. Немощных забирает в стационар, едва ходячих определяет в слабосилку. Осматривает, расспрашивает, а сама чуть сдерживает слезы: в Ленинграде остались её близкие. Где они, что с ними — ничего не знает. По этим скелетам видно, что пережили люди брошенного на вымирание великого города. В довершение всех мук эти несчастные попали еще и в неволю. Боже мой, за что? Это мучает каждого из нас. Так за что же? У одной умерла сестра, и она три дня по сестриной карточке получала по 125 граммов эрзац-хлеба. Вторая подделала талон. Третья вытащила карточку из кармана мертвеца. И за всё за это — тюрьма, лагерь, срок пять, восемь и десять лет.
У некоторых наших ленинградок начался голодный психоз: они забывали своё имя, выскакивали ночью из барака нагишом и бежали в столовую. У них не осталось признаков женственности — чудилось, едва переставляет ножки-спичечки стриженый безгрудый подросток. Им все сочувствовали. Мина Симоновна добилась, чтоб их кормили понемножечку четыре раза день, в санчасти варили хвойный настой и давали каждой по чашечке зеленоватого горького питья. Цокур распорядился давать ленинградкам свежих овощей. И они помалу оживали, приходили в себя, но пока могли только есть, и то под присмотром докторши, чтоб не давились, не глотали непрожеванное. Но порядок есть порядок: раз прибыл этап, увеличивается и план. Начальник выторговал для ленинградок две недели на поправку.