тишина, смолистый аромат и запах разнотравья возвращали на несколько часов на далекую и почти забытую волю — какое счастье побыть наедине с собою, с близким человеком после тюремного и барачного многолюдья. Как тошно быть годами, словно под рентгеном, на виду сотен чужих глаз.
Порою забегали в подсобное хозяйство сумрачного, но доброго и щедрого Бахтина. Он показывал многолетний дневник погоды и почти точно ставил прогнозы на неделю вперед. Прощаясь, он улыбался: «Знаю, знаю, не погода вас интересует»,— и совал в руки пару огурцов, побуревший помидор, несколько морковок, пучок зеленого лука.
Иногда бесконвойным позволялось сходить в соседнюю деревню Пруды. Там жили так называемые кержаки, наследники поборников старой веры, беглецов от гнева патриарха Никона. Они селились в лесной глуши, по берегам неторопливого и полноводного Керженца. Строились на века. Вдоль улицы стояли просторные двухэтажные дома из тесаного смолистого бруса. На первом этаже были хлев и гумно, погреб и кладовка, несколько ступенек вели наверх, в чистую половину. Она действительно была чистая: неоштукатуренные стены, как желток, сверкали смоляными прожилками, выскобленный толченым кирпичом пол радовал своей чистой прохладой, на широких лавках лопушились фикусы, герани и буйно росли столетники. И люди здесь жили участливые, чистосердечные, готовые поделиться последним с арестантом. Но «варнаков» видели насквозь и запирали от них избы и души.
На лагпункте была небольшая пасека для высшего и местного начальства. Сторожка и зимовник стояли на полянке, заросшей кипреем, медуницей, ромашкой и густым шиповником. Хозяйствовал тут потомственный пасечник с 58-й статьей, червонцем и «намордником» (лишением прав) за плечами, высокий и сухой, как жердь, дед Самсонов. Раз в неделю он приходил в зону отметиться на вахте и получить сухой паек. Людей не видел и потому был рад каждой живой душе. Случалось, и к нему мы забегали с Алей. На столе появлялся ломоть сотового меда и чашечка сладкой медовухи. Самсонов любил поговорить про войну, верил, что победа откроет ворота всех лагерей и смоет с нас дикие обвинения. Лагерники никак не могли жить без веры, утешали друг друга скорыми амнистиями, придумывали несуществующие комиссии по пересмотру дел. И расползались слухи, их почему-то называли «парашами», но эти «параши» поддерживали дух и веру измученных и замордованных людей.
На вахту мы возвращались порознь, разными тропами, вахтёры отпускали пошлые шуточки, но мы терпели и молили Бога, чтоб не законвоировали вновь и не отправили на этап. До конца срока мне оставалось два, а Але три года. Что будет с нами, никто не знал. «Кум» любил разгонять близких людей, чтоб они во веки веков не встретились. Еще его беспокоила и наша дружба с Пальчевским, и ему не терпелось согнуть меня в бараний рог. За нами следили сексоты, нанятые за миску баланды, мы их узнавали безошибочно и остерегались этих длинноухих приятелей. Всякий раз спасал меня Цокур. Каждая победа на фронте отмечалась «мобилизующим» на производственные успехи митингом на лагпункте и в Красном уголке вольнонаемных. С вдохновенными речами на них любил выступать начальник. Он вызывал меня в кабинет, запирал дверь, клал передо мною пачку «Беломора» и подшивки газет, я просматривал их и компилировал из статей Эренбурга, Симонова, Горбатова речуги для Цокура, в конце которых ставились задачи работать еще лучше для фронта, для победы. Меня выручал мой давнишний журналистский опыт диктовать прямо на машинку пустопорожние патетические передовицы и статьи. Цокура, однако, слушали внимательно — и аплодировали дружно.
Где-то на Урале жила его возлюбленная Галя. Когда-то они работали вместе в одной школе, но судьба разлучила их. Однажды Цокур попросил меня написать ей нежное лирическоое письмо «в стихах». Кое-какой опыт рифмовки у меня был, и я довольно быстро накатал ему послание в стиле «Ты помнишь наши встречи и месяц над рекой». Словом, я стал неофициальным сочинителем докладов, речей и лирических писем при начальнике.
Он с уважением относился к полковнику Матулю, часто советовался с ним, прислушивался к его советам и каждый вечер анализировал с ним военные сводки. Не обижал он Гускина и Артемьева, вообще уважал образованных и талантливых людей, втайне тянулся к ним. Цокур был редкостным исключением среди множества лагерных вурдалаков в голубых фуражках и при лейтенантских погонах.