После освобождения Матуль возглавил авиационный завод на Урале.
Когда кончилась война, по амнистии освободили военных и ровенских баптистов. Но до победы было ещё далеко, и все тянули лямку, не зная, что их ждёт завтра.
СТРАНИЦЫ ИЗ ДНЕВНИКА
Нежданно нашу мазанку облюбовал начальник режима Горбушин и приказал «освободить помещение». Я нашёл пристанище у десятника по строительству, бывшего начальника погранзаставы Степы Подгурского. Вместе с ним жил бухгалтер и дневальный участка, бывший протоиерей из деревни Исток на Рязанщине, земляк и давнишний товарищ знаменитых народных артистов братьев Пироговых. Когда Александр пел по радио, отец Иосиф становился на табуретку, прикладывал ухо к чёрной тарелке репродуктора, и его узенькая козлиная бородка тряслась в такт песне, а по щекам сползали слёзы.
Полковник Матуль поселился в кабинке бухгалтерии. А дневальной в ней была жена брата Н. М. Шверника ( председателя Президиума Верховного Совета СССР) — Екатерина Алексеевна Шверник. Байрамов же в это время принимал продукты для нашей каптерки и «вольного» ларька где-то на комендантском лагпункте, и потому его постель и узел с вещами забросили на чердак мазанки. Вернулся Байрамов ночью, прошел через вахту, узнал о выселении, разгрузился и пропал. Вахтеры и надзиратели всегда бдительно следили за экспедитором: у него можно было надыбать пачку «Беломора», а то и четвертинку из ящика, привезенного в ларек. Кинулись искать — нигде нет. Думали, заскочил в барак к своей Лидке Николаевой — черта с два, ни его, ни её. Провели оперативное совещание в своём новом штабе, где же искать нарушителей морали? Облазили всю зону, проверили даже остывшие печи в кирпичном цеху и не нашли.
Наутро после поверки Байрамов шёл с накладными в «вольный» ларек. Надзиратели учинили допрос, где был. «Спал в бараке. Вы же нас выселили, вот и шляюсь с одеялом, где попало».— «А где была Николаева?» — «Об этом вы спросите у нее».
И теперь, если Байрамов приезжал ночью, надзиратели пускались искать его и Лидку, и всё было напрасно. Кого они только ни расспрашивали, где ни искали. Они подолгу совещались в мазанке, намечали маршруты, шастали с фонарями по всем закуткам.
Настали холода. Надзиратели разрабатывали в мазанке очередной план поисков экспедитора. Их перебил стук в дверь. На пороге стоял Байрамов со свернутыми тонким матрацем и одеялом под мышкою. «Гражданин начальник, благодарю вас за квартиру.— Он ткнул пальцем в потолок.— Теперь там холодно. Съезжаю в барак. Я слышал все ваши оперативные совещания и с трудом сдерживал смех: не хотел лишаться своей мансарды. Благодарю вас». Горбушин и его надзиратели хлопали глазами и непристойно ругались, над ними долго потом потешались стрелки: «Ну как, поймали Байрамова?»
После реабилитации в 1956 году я впервые попал в Гагру, поехал на экскурсию в Сухуми. Дай, думаю, зайду в адресный стол, может, найду своего лагерного друга. Только я назвал его фамилию, как, ни слова не говоря, женщина-служащая вывела меня на крыльцо и показала рукою на беленький домик на холме: «Вон в том доме и живет Хума».— «Да нет, мне нужен Байрамов».— «Вай, он и есть Байрамов, весь Сухум его с детства называет Хума — черненький». А в лагере мы звали его Коля вместо непривычного Ниязи. Мы встретились как родные братья. Байрамов был уже членом партии, возглавлял курортторг в Новом Афоне, а позже — крупнейший ресторан «Амра». Мы до рассвета вспоминали нашу лагерную жизнь, вспомнили и бесплодные поиски Горбушина, посмеялись. В том его доме я увидел и прочувствовал настоящее кавказское гостеприимство, щедрость и неподдельную широту души. Когда мы ходили и ездили по городу, я убедился, что его знает каждый сухумец, и не только знает, но и искренне уважает. Мы с ним время от времени переписывались, в праздники обменивались поздравлениями, перезванивались по телефону. В наш век переписка вещь редкая, и никого не удивляет долгое молчание.
Как-то в Коктебеле я разговорился с писателем Фазилем Искандером. Он сухумец, и на всякий случай я спросил у него о Байрамове. «Он был моим дальним родственником…» — «Почему «был»?» — удивился я. «В прошлом году умер от неизлечимой болезни. Его провожал весь город,— с грустью сказал Искандер.— В доме живет его сын Джамал. Он стал известным в Сухуми санитарным врачом». Так я потерял ещё одного хорошего друга: удары тридцать седьмого доходили и до семидесятых годов.
В то время, когда мы с Байрамовым хлебали баланду из одного котелка, мне оставалось сидеть ещё около двух лет, да и в дополнение было пять лет лишения прав, а это — как тавро на лбу старого каторжника. С ним не сунешься на человеческую работу, не поселишься там, где хочется, и ждет тебя судьба отринутого людьми, загнанного, никому не нужного бродяги. Куда пойдешь с временным «волчьим паспортом»? С ним задержит любой милиционер. Росла тревога не только за себя, но и за Алю, за будущее нашего наследника, а он, еще неведомый, но уже любимый, существовал совсем рядом и все чаще и настойчивее напоминал о себе. Его ждали и Алины подруги по фабрике: приносили обрезки бумазеи и ситца, бязи и упаковочной марли; старая милая латышка Анна Яновна Балодис шила распашонки, из цветных лоскутков — одеяльце и чепчики.