ОТЪЕЗД
Дождался! Еду на комендантский лагпункт оформлять документы на освобождение. Тут сказали, что временный паспорт и справка об отбывании срока будут готовы только через неделю. Жду вместе с амнистированными, освобожденными по истечении срока, с уголовниками и нашим братом — «политиками».
На комендантском лагпункте — база лагерной агитбригады. Ею руководит наполовину освобожденный мой давний приятель Омар Галимович Девишов. Бригада даёт концерты, ставит пьесы и даже оперетты. Талантливые любители и профессиональные артисты — эстонская певица Элен Рейнап, в прошлом солисты Белорусского радио Востоков и Швайко, драматический актер Курбатов стали любимцами местной публики.
Агитбригада готовилась к празднику Октября и репетировала «Любовь Яровую». Омар Галимович пригласил меня в клуб вольнонаемных посмотреть репетицию. Режиссер и актеры выкладывались из последних сил, прогоняли по нескольку раз каждый эпизод, бесконечно повторяли монологи, наполненные революционным пафосом, а за кулисами стрелки с винтовками бдительно охраняли героев одной из самых революционных пьес.
Ютиться в шумной палатке, в которой мы жили, мне стало невтерпёж, и я с пропуском вернулся к отцу Иосифу на свой лагпункт. Дня через два меня засек в зоне командир взвода Григоренко и приказал уматывать, чтоб и духу не было. «Ты уже вольный и не имеешь права находиться в местах заключения!» Опять выручил Цокур: разрешил побыть, пока оформят документы.
Повара завернули мне залитые жиром почки, каптёр — пару соленых рыбин, пекари — буханку хлеба, чтоб не голодал в дороге хоть первое время. Я простился со всеми знакомыми и зашел к начальнику. Он пожал руку и искренне пожелал добра.
С голубой бумажкой — годичным паспортом и справкой об освобождении мне едва удалось взять билет на поезд до Москвы. На вокзале и вокруг него была тьма людей. Поезда дальнего следования останавливаются только на минуту. Неистовая толпа ринулась к вагонам, а двери не открываются, люди хватаются за поручни, размахивают билетами, стучат, матерятся, умоляют, а сквозь грязные стекла в дверях смотрят и качают головами равнодушные проводницы. К счастью, передо мною открылась дверь — кто-то выходил. Я схватился за поручень, другой рукою просунул фанерный чемодан на площадку, поезд тронулся, и толстая, рыжая, как подсолнух, проводница принялась сталкивать меня на ходу. Вот и освободился, мелькнула мысль, сейчас шмякнусь под колеса - и концы, никто и не узнает, куда подевался, Аля подумает - сбежал, негодник. В сердцах я двинул проводницу торцом чемодана и протиснулся в тамбур, прикрыл ногою дверь. Проводница подняла шум. Из вагона вышел младший лейтенант внутренних войск. «Ты чего хулиганишь? Не успел выскочить из лагеря и снова захотел за проволоку?» Запыхавшийся, издерганный, я и слова не могу сказать, а он берет меня на цугундер, обещает ссадить на ближайшей станции. Я показываю билет, но в руки не даю, чтоб не порвали.
В тамбур вышел босой, в коротких исподниках, патлатый с татуировкой на груди мужчина. «Ша! Чего шумишь, халява? Человек на волю едет, а ты его под колеса пихаешь. Давай, подваливай до нас». И повел в своё купе. «Если б еще вякнула, я бы ей сопатку сбил на макушку». С верхних полок глядели голодные глаза мазуриков, ехавших с Буря-полома. Паек свой они давно съели, поживиться в вагоне было нечем. Я хорошо знал как держаться в подобных случаях, для приличия спросил, куда едут, сколько «оттянули кусков». Все ехали до Москвы, а там - кто куда. «Хавать хотите?» — «А у тебя есть?» Я открыл чемодан. «Е-моё, живем, гаврики! Стоп. Сколько нам дней осталось? Поделим на каждый день поровну,— спрыгнул с верхней полки мой заступник, пахан.— Выдавать буду я. Кто вздумает шопнуть, разорву пополам». И острой финкой с наборной ручкой он поделил все припасы и честно выдавал каждому всю дорогу. Крошки доели уже в Москве. На перроне я хотел проститься. «Э нет, мы тебя доставим на Ленинградский вокзал». Донесли мой пустой чемодан и не уходили, пока не посадили в вагон. Милиция не сводила глаз с нашей компании. Проводнице пахан сказал: «Не забижай человека. А то могём столкнуться на вузенькой дорожке» Похлопал меня по плечу, бросил своим - «Айда, мазурики». И я поехал в неизвестность дальше.
Поезд шел в темноте октябрьской ночи. С каждым полустанком всё тревожнее билось сердце. Знал, что Аля ждёт меня, но как посмотрят на всё её родители? Вряд ли их обрадует такой зятек. По моей милости Аля второй год с ребенком сидит на шее отца — пенсионера по инвалидности — и матери с её мизерной зарплатой. Может, и проклинают меня, что сломал жизнь их дочери. Ведь могла быть счастливой с нормальным человеком…