Что ждёт впереди? Кто отважится взять на работу вчерашнего лагерника, на пять лет лишенного гражданских прав? Охватывал ужас перед будущими отделами кадров и длинными анкетами. Голова трещала от мыслей и тревог: закрывал глаза — и мерещилось нечто страшное, несусветное. Поезд замедлил ход. Проводница толкнула меня: «Пошевеливайся. Стоим одну минуту».
Я вывалился из душного вагона во влажную темень ночи. На перроне стоял одинокий дежурный по станции в красной шапке с желтым, заляпанным маслом флажком. Я спросил, как найти нужную мне улицу Он показал, куда идти. По Алиным рассказам представлял где стоит и как выглядит их дом. Я пошел по грязной улице спящего поселка. Нигде ни огонька, ни живого голоса, лишь лаяла, лениво подвывая, собака. На Заводской улице в мезонине приземистого дома слабо светилось одно окно. Здесь! — ёкнуло сердце. Может, плачет дитя, может, кому-то просто не спится. Дрожащими руками я чиркал спичками пока не разобрал номер дома. Вошел в подъезд со снятыми дверями, по скрипучей деревянной лестнице поднялся наверх, нащупал обитую клеёнкой дверь. Отдышался, ещё постоял и тихо постучался. Услышал, как по полу прошлепали босые ноги. «Кто там?» — спросил женский голос. Боже, я даже не подумал загодя, как назваться. Кто я им? Кем довожусь? Пробормотал какие-то неловкие извинения и несмело сказал: «Я Танин отец». Звякнула щеколда, у порога в бумазейном халатике стояла еще довольно молодая Алина мать. В ответ она привстала на цыпочки и поцеловала меня в щеку. Из боковушки выскочила заспанная Аля и повисла у меня на шее. Таня, чмокая оттопыренной губкой, сладко спала. До самого рассвета проговорили мы с Алей и её милой мамой. Я несколько раз подкрадывался посмотреть на спящую дочушку. Вдруг засмеявшись, Алина мама сказала: «Наконец-то убедилась, что Таня наша, что не перепутали в яслях. Ведь всякое бывает, а ты видела её только, когда кормила. Щелка между зубками и губы — отцовские. А то всё сомневалась …»
Аля вспомнила, как на комендантском лагпункте пошла оформлять паспорт и оставила дочь на молодую красивую уголовницу. Примчалась из паспортного стола и видит: Таня сосет пустую грудь добровольной няньки, а та вытирает слезы: «Не торопись, дай еще подержать. Ты счастливая, а у меня, сказали, никогда уже не будет детей».
Проснувшись, Таня не узнала и не признала меня — дичилась и отворачивалась. Как ни подлизывался, как ласково ни называл, на руки — ни в какую. Только к вечеру смилостивилась, пошла со мною на улицу. Женщины глядели на нас в окна, оборачивались вслед — чего тут только не наплели, когда Аля вернулась с ребенком из лагеря.
Таня бежала впереди, оглядывалась, на руки идти по-прежнему не хотела. Чуточку привыкнув, принялась передразнивать меня: «Дочушка, дочушка…»
По обыкновению, на третий день всякий гость начинает чувствовать себя лишним. Но я и Октябрьские праздники провел в Алиной семье. Ходили в гости к родным и знакомым, к любимой Алиной учительнице, гостеприимной и милой провинциальной интеллигентке. И всё равно хотелось скорее ехать, найти надежное место в жизни, забрать к себе маленькую семью и помалу становиться на ноги. Ну а ехать-то куда? Только в Белоруссию. Роднее, дороже земли у меня не было и нет.
Аля уговаривала задержаться: ведь там всё разрушено, сожжено, да и все несчастья мои начались дома, может, те люди что сломали мою жизнь, по-прежнему считают меня врагом. В лагере все десять лет за колючей проволокой, мне бесконечно снилась родина, я не представлял своего существования без Белоруссии! И теперь неодолимая сила тянула туда, где росы теплее, земля ласковее, воздух слаще, а каждое слово тешит и лечит измученную душу.
Только в Белоруссию! Алиной маме удалось достать мне билет до Минска. Перрон был пуст. Поезд приостановился, но дверь моего вагона не открылась. Хорошо, что из вагонов свисали ступеньки с поручнями. Я поставил свой лагерный фанерный чемодан к двери и ухватился за настывшие поручни. И поехал. Пока поезд набирал ход, всё надеялся, что проводница пустит в вагон. Но нет, она лишь посматривала на меня через грязное стекло, грозила кулаком и исчезала. Ветер пронзает насквозь, от напряжения и холода деревенеют руки, на виражах чемодан бьет по ногам и, кажется, вот-вот столкнет меня под колёса. «Ну,— думаю,— погибель моя пришла. Десять лет отстрадал, чтоб по-дурацки погибнуть». Чувствую, ещё немного—и не удержусь за стылые поручни, и никто не будет особо разбираться, кто это попал под колеса поезда, и сообщить будет некуда, ведь в моем «волчьем паспорте» никакого адреса нет. Но поезд начал замедлять ход, замелькали огоньки на стрелках, мелькнул светофор и показались в желтых ореолах станционные фонари. Напрягаю последние силы, чтоб не свалиться. Неужто спасусь?