Осторожно подошёл к начальнику и спросил, не найдётся ли в любой школе республики место преподавателя языка и литературы, и положил на стол свеженькую справку. Сразу же ударил вопрос: «Где вы работали последнее время?» Я поколебался и тихо сказал, что только три недели, как освободился из лагеря. «Я вас помню по институту, на два курса был моложе. Здорово тогда подчистили литфак. Вот бумага, пишите заявление и заполните анкету». Женщины положили ручки и смотрели на меня, как на привидение с того света. Руки у меня дрожали, перо царапало грубую бумагу, старался писать красиво и разборчиво, а выходило наоборот. Успокаивал себя: раз потребовалось заявление и анкета, значит, есть какая - то надежда.
Кадровик просмотрел мои коротенькие бумажки и предупредил: «Только доведётся вам преподавать русский язык и литературу. Почему? Наверное, понимаете. – Подумав, добавил: - Как думаете, если пошлём вас в Брестское педучилище. Там есть место с большой нагрузкой, и город почти не разбит, квартиру легче найти». Я испугался и откровенно признался, что в пограничном городе ко мне будет повышенное внимание, да и вряд ли пустят туда. Начальник согласно покивал головою и спохватился, что-то вспомнив: «Тут должны скоро подойти ходаки из Уречской школы. У них закрыли десятый класс, там нет учителя с высшим образованием. Если согласны, им, и вам, и нам будет хорошо». Пока мы говорили, в комнату вошли три переростка из Уречской школы в чунях, в каких-то армейских недоносках, но с живыми и разумными глазами – Белкин, Галовчиц и Сяхович. Потом они были моими лучшими учениками. Они радовались не мне, а тому, что откроют десятый класс и не придётся кончать школу в Слуцке. Наобещали они мне наилучшие условия, и я согласился. Тут же, заведующий отдела кадров, товарищ Шадурин подписал приказ.
Сразу не верилось, что повезло , что поверили, посочувствовали и дали работу. На площади остановился около серебристых ёлочек, достал узенькую бумажку; «Приказ №…» Да, моя фамилия, имя и отчество.
Я теперь преподаватель русского языка и литературы в старших классах. Прочёл – и нежданную радость накрыл страх: я ж за десять лагерных лет почти всё забыл, иногда казалось, что и читать разучился. Что я скажу ученикам на первом уроке? Провалюсь, и на следующий же день выгонят с треском, как только узнают, откуда появился такой «педагог», к тому же лишённый на пять лет гражданских прав. Правоверные коллеги и сесть рядом не захотят.
Тревоги и сомнения заглушили первую радость. Но отступать некуда: со всех сторон – прорва. Надо как то добираться в то неведомое Уречье, как – то устраиваться, начинать новую жизнь. Мой двоюродный брат искренне порадовался за меня, на прощание пригласил заезжать, и я с железнодорожным билетом до Слуцка отправился искать своё счастье, а может … и новую беду.
Был холодный и сумрачный конец ноября, плыли низкие пожелтелые тучи, трава пожухла и поседела от первых заморозков. На вокзале уйма народу, на перроне волнуются толпы людей с малыми детками, узлами, сундуками, чемоданами, мешками и сумками – женщины, молодые и старые, большие группы военнослужащих с огромными трофейными чемоданами. Вагоны берут штурмом, места в билетах не обозначены: где втиснулся, там и стой. Я и простоял в тамбуре до самых Осиповичей. Тут у меня пересадка на Слуцк. Вышел в холодную ночную слякоть. На перроне то же, что и в Минске, что на всех вокзалах страны – впечатление, что все люди сорвались с места, лишь бы ехать, - кричат, толкаются, через головы забрасывают в тамбур мешки и чемоданы, женщины с зарёванными детьми голосят и цепляются за поручни. Проводницы силятся сдержать толпу, отбиваются свёрнутыми флажками. От вагона до вагона бегает единственный милиционер, но никто и не шманает.
Я дрожу под пронизывающим ветром и не знаю, куда податься. Наконец – бом-бом-бом: дежурный даёт отправление, состав медленно трогается, люди втиснулись на буферах, на крышах, виснут на ступеньках, будто все спешат на пожар. И вдруг дикий крик «А-я-а-я-яй!» заглушил всё, перекрыл лязг колёс и пыхтенье паровоза. Милиционер бежит следом, свистит и машет фонарём. Поезд медленно остановился. Люди бегут к переднему вагону с криками: «Зарезало! Зарезало!» Милиционер и дежурный с фонарями лезут под вагон и вытягивают женщину без обеих ног. Обрубок без сознания кладут на брезентовые носилки рядом с окровавленными ногами в белых чулочках. Люди подходят, хватаются за головы и бегут прочь. Милиционер бежит от вагона к вагону, стаскивает людей с буферов и ступенек. Только отойдёт, а они лезут снова, только бы ехать – кому в родные места, кому – искать лучшей доли.